Серебро или сталь

Спустя время...

Темнота была первой. Не та темнота закрытых глаз — другая, полная, без оттенков, без краёв, без разницы между смотришь или нет. Потом тепло — снизу, из камня, сухое, то тепло что идёт не от огня а от самой земли, от того что живёт в ней глубоко и не гаснет. Потом запах — горелого, серы, чего-то сладковатого и тяжёлого что не имело названия, что просто было здесь и заполняло воздух. Потом боль. Не резкая — размытая, та что бывает везде сразу, когда не можешь сказать где именно болит потому что болит всё и всё одинаково. Руки болели отдельно — руки были хуже, там боль была точнее, с тем жжением по всей поверхности что говорит об ожогах глубоких и обширных. Я попробовал пошевелить пальцами правой руки. Они пошевелились — медленно, с тем усилием что стоит больших денег, но пошевелились. Живой. Это был первый осмысленный вывод. За ним немедленно пришёл второй — темнота, и это не ночь снаружи, это что-то над головой, что-то тяжёлое и близкое, то что лежит сверху и не пускает свет. Я лежал и слушал темноту. Снизу шёл жар — ровный, постоянный, тот подземный жар что изменился после взрыва, стал ближе, стал сильнее. Рядом что-то трещало изредка — камень, остывающий или наоборот нагревающийся, с тем звуком что бывает у очень горячего камня когда температура в нём меняется. Я попробовал встать. Потолок был в полуметре от меня — я ударился о него головой, зашипел, лёг обратно. Завал. Библиотека рухнула, это я помнил — или думал что помнил, память в этот момент была ненадёжной вещью, с теми провалами и неточностями что бывают после сильного удара. Синее свечение. Я коснулся его — это я помнил точно. Потом ничего. Что произошло? Я лежал в темноте и думал об этом, потому что другого занятия не было. Зал был из валирийского камня — тот самый камень что не падает и не горит, что строили на века и получали именно это. Своды держались даже под тем что рухнуло сверху. Но не только камень — что-то ещё, что-то в том что произошло когда я коснулся синего свечения, что-то что пошло в меня в тот момент и что теперь было во мне иначе чем прежде. Рубец в боку пульсировал — не тем ритмом что был на пути к Риосу, другим, медленнее, глубже, с тем звуком внутри что я не слышал раньше. Наверх пути не было. Это я установил потрогав потолок руками — аккуратно, с тем осторожным ощупыванием что делают люди в темноте, когда не знают что над ними. Камень. Плотный, без щелей, без движения. Библиотека лежала прямо на своде зала — не частично, полностью, всем весом. Двигать это с обожжёнными руками в темноте было невозможно. Значит — в сторону. Я пополз. На локтях, медленно, с той болью от рук что шла при каждом касании камня — ожоги не заживали так быстро как прежде, тело работало но медленно, что-то внутри ещё не восстановилось и не справлялось с той скоростью что была нормой. Я полз и щупал стены по сторонам. Камень, камень, камень. Потом — щель. Узкая, горячая по краям, с тем жаром что шёл из неё и который означал одно: лава прошла здесь, или проходила, или шла сейчас где-то рядом. Тоннель. Не тот тоннель что строят — тот что делает лава когда течёт и застывает снаружи раньше чем внутри, оставляя трубу из остывшего камня по которой ещё какое-то время течёт горячее, а потом оно уходит и остаётся пустота. Такие тоннели бывают в вулканических местах. Что в Риосе после взрыва появился вулкан — в этом я был уже почти уверен, это объясняло и жар снизу и тоннели и то красное свечение что угадывалось где-то далеко через стены. Я полез в щель. Она расширялась — не сразу, постепенно, с той неравномерностью что бывает у природных пространств, то уже то шире, и в узких местах я протискивался боком, с тем скрежетом кожи о горячий камень что добавлял к ожогам новые. Стены тоннеля были горячими — не обжигающими, терпимыми, той температурой что можно выдержать если не думать о ней слишком внимательно. Я старался не думать. Тупик пришёл через какое-то время — сколько прошло, я не знал, в темноте без ориентиров время перестаёт существовать в обычном смысле, просто есть движение и есть его отсутствие. Стена впереди, гладкая, застывшая лава, без щели. Я лежал перед ней и дышал и думал. Потом пополз обратно — к развилке что была где-то позади, нашёл её на ощупь, взял другое направление. Второй тупик. Третье направление. Здесь тоннель шёл вверх — полого, но вверх, и это было важным. Я полз вверх, медленнее чем по горизонту, с тем усилием что требует подъём в узком пространстве на руках и коленях. Руки болели. Я продолжал. Воздух менялся — становился чуть менее душным, чуть менее горячим, с тем лёгким движением что говорит о связи с тем что снаружи. Трещина в своде. Я почувствовал её раньше чем увидел — тягу воздуха сверху, холодного по сравнению с тоннелем, кислого, с тем знакомым запахом Валирии снаружи. Нашёл её руками — широкая, шире тоннеля, с неровными краями где камень разошёлся. Сквозь неё — серый свет. Не яркий, не солнечный — просто серый, просто свет, первый свет после темноты. Я вылез наружу. Не сразу — трещина была достаточно широкой для тела но не для лёгкого прохода, и я протискивался через неё медленно, с тем последним усилием что делают когда всё остальное уже позади. Выполз на поверхность, лёг на пепел, несколько секунд просто лежал. Небо было красным. Ярко-красным — не тем привычным красноватым зарево что было фоном всего пребывания здесь, а другим, насыщенным, тяжёлым, с теми грозовыми тучами что шли низко и между которыми проскакивали молнии без дождя. Молнии были частыми — одна за другой, с той сухой яркостью что слепит на секунду и оставляет темноту темнее прежней. Грома почти не было — или был, но потонул в том гуле что шёл снизу, из земли, тот постоянный низкий гул что я чувствовал подошвами и рёбрами и зубами. Я лежал на пепле и смотрел в это небо. Голый — одежда и то тряпьё что осталось от доспехов исчезло полностью, сгорело или сорвало взрывной волной, ничего не осталось. Кожа на руках была красной и влажной там где ожоги были глубже, с теми волдырями что вздулись и лопнули, с теми краями что белели. Грудь — пятнами, живот — меньше, но тоже. Я приподнялся и посмотрел на себя и отметил это без лишних эмоций, с той практической холодностью что остаётся когда ситуация достаточно серьёзна чтобы эмоции стали расточительством. Регенерация шла. Медленно — не той скоростью что была нормой до взрыва, не тем быстрым заживлением что я уже принял как данность. Что-то изменилось. Что-то от синего свечения взяло то что давала жидкость бака или руны в костях или и то и другое вместе, взяло и перераспределило иначе. Ожоги затягивались — я видел это, края сходились медленно, по миллиметру — но медленно. Я встал. Сказал вслух — тихо, в красное небо, ни к кому: — Живой... Одно слово. Потом помолчал секунду и добавил — тоже вслух, тоже ни к кому, уже не тихо: — Чёртов колдун! Потому что это была ловушка. Синее свечение было слишком очевидным. Лежало слишком удобно, находилось слишком легко в библиотеке что пролежала под завалом столько лет. Колдун знал что там было. Колдун описал мне библиотеку и архив и предмет что нужно найти, и среди всего этого не сказал ни слова про синее свечение в подвале, которое было там и которое любой человек нашедший подвал не мог не заметить. Не сказал. Потому что хотел чтобы я его нашёл сам. Потому что хотел чтобы я его коснулся. Я ненавидел колдунов. Не абстрактно — конкретно, с именами и лицами, с той злостью что копится медленно и не исчезает. Колдун что держал меня в баке десять лет. Колдун что вшил что-то в рану и называл это защитой. Колдун что отправил меня сюда умирать полезно. Я найду его. Эта мысль была не тёплой и не горячей — просто твёрдой, с той твёрдостью что бывает у решений принятых не в горячке а в холоде, в темноте под завалом, пока ползёшь по тоннелям из застывшей лавы. Я найду его. Потом посмотрим. Риос вокруг был другим. Не немного другим — полностью. Я стоял там, где, как мне казалось, когда-то был западный квартал: библиотека, вход с колоннадой, знакомые улицы. Но не узнавал ничего. Свежий пепел лежал поверх старой пыли толстым слоем. Светлый, почти белый, он всё ещё хранил тепло там, где укрывал трещины в земле. Кварталы ближе к эпицентру исчезли. Не разрушены — стёрты. От них остались только засыпанные пеплом фундаменты, будто кто-то срезал все здания до основания. На месте библиотеки зиял кратер. Небольшой, с рваными краями. Из него поднимался дым: серый у поверхности, почти чёрный в глубине. Где-то далеко внизу сквозь дым проглядывало тусклое красное свечение. Вулкан. Раньше вулканов видеть не приходилось. Наверное, стоило задержаться, рассмотреть его получше. Но любопытство быстро уступило место другой мысли: прежде всего нужно было спуститься вниз и найти укрытие. Земля вокруг всё ещё дышала жаром, а дым из кратера не внушал доверия. И всё же взгляд не отводился. Вулкан дымил, словно огромная рана в земле. От него тянуло гарью и чем-то ещё — тяжёлым, незнакомым. Ночью он наверняка светится изнутри, хотя сейчас стоял день. Или то, что здесь называли днём под этим красным небом. Укрытие нашлось в остатках какого-то дома на краю разрушенного вулканом города. Большая часть улицы была завалена обломками, стены соседних зданий лежали прямо на дороге, крыши провалились внутрь, и всё вокруг засыпано плотным слоем пепла. Этот дом выглядел ненамного лучше остальных, но у него хотя бы сохранился кусок первого этажа — пространство, куда можно было забраться. Через пролом в стене — и вот полутёмная комната. Пепел на полу, на обломках мебели, на камнях, оставшихся от перекрытий. Воздух сухой и тяжёлый, с постоянным запахом гари. Снаружи что-то осыпалось, трещали перегретые руины, со стороны кратера доносился низкий, почти непрерывный гул. Пришлось просто сесть у стены и переждать. Казалось — ненадолго, только перевести дух. Но усталость накрыла неожиданно быстро, и незаметно навалился сон. Пробуждение было резким, без ощущения времени. Несколько секунд — просто неподвижность, попытка понять, где вообще и сколько прошло. Тело затекло, горло першило, в голове пусто, как после долгого падения в темноту. Час, ночь, больше — не понять, и от этого становилось только хуже, потому что времени здесь и так не было. Снаружи сразу стало ясно: светлее. Небо всё ещё затянуто вулканическими облаками, но теперь они выглядели тоньше, красный оттенок почти исчез, и сквозь серую пелену пробивался рассеянный дневной свет. День, или его подобие под этим слоем пепла. Долго пришлось смотреть вверх, пока не нашлось солнце — тусклое, размытое пятно на западе. Запад. Туда, к лодке. Но мысль о колдуне снова вернулась вместе с этим направлением: если он всё ещё там, если ждёт, если идти прямо к нему, или если уже опоздал и всё это не имеет смысла. Поймав себя на том, что стоишь и тупо думаешь, не двигаясь с места, — почувствовал раздражение. Сильнее, чем страх или сомнения. Кашель. Горло сразу засвербило от пепла, который, казалось, уже внутри, а не снаружи. Серая слюна на землю и одна мысль: стоять здесь бессмысленно. Будешь думать — просто останешься в этих руинах вместе с остальным городом. Нужно было идти. Наконец я отвернулся и пошёл. Ориентировался по солнцу — то бледное пятно что угадывалось за красными тучами, достаточно чтобы понять запад и восток. Берег был на западе от того где я стоял, это я помнил по карте что давно размокла и исчезла. Просто шёл на запад, через то что осталось от города. Кислотный дождь начался через час. Мелкий, частый, с тем знакомым запахом кислого что садится в горло раньше чем чувствуешь капли. На целой коже он ощущался иначе чем прежде — на ожогах это было другим. На ожогах каждая капля была точечным жжением, резким, с тем болевым сигналом что нельзя привыкнуть, можно только терпеть. Я терпел. Шёл и терпел, с тем видом человека у которого нет выбора в данном вопросе и который это принял. Земля тряслась дважды. Первый раз — слабо, просто дрожь в подошвах, я даже не замедлил шага. Второй раз — сильно, с тем толчком что идёт снизу и качает всё что на поверхности. Я упал — не от слабости, просто земля ушла в сторону под ногами с той резкостью что не компенсируешь равновесием. Встал. Пошёл дальше. Упал второй раз сам. Просто — ноги не удержали, тело решило что хватит на несколько секунд, я сел прямо в кислотный дождь и сидел пока внутри что-то не восстановилось достаточно чтобы снова держать вес. Встал снова. Отхаркнул кровью — тёмной, немного, просто что-то внутри не зажило ещё, что-то от взрыва что осталось там где осталось. Вытер рот тыльной стороной обожжённой руки — зашипел, не от крови, от руки. Пошёл дальше. Берег оказался не там где я ожидал. То есть — берег был, море было, это правильно, только всё было сдвинуто, другое, не то что я помнил. Береговая линия изменилась — не чуть-чуть, заметно, с теми новыми скалами что торчали из воды там где скал не было, с теми местами где суша вышла из моря и стала сушей там где раньше была вода. Взрыв и вулкан сдвинули что-то на дне, подняли грунт, изменили то что казалось неизменным. Лодки не было. Я стоял там где по моим расчётам должна была быть лодка и смотрел на незнакомый берег. Незнакомые скалы. Незнакомое расположение воды и суши. Может лодку снесло волной от взрыва. Может я просто вышел не к тому месту — возможно, ориентиры изменились вместе со всем остальным. Я шёл вдоль берега искать. И именно тогда увидел свет. Зелёно-синее свечение — холодное, ровное, то что видно и при красном небе и в дождевой дымке, то свечение что не спутаешь ни с чем. Оно шло с некоторого расстояния вдоль берега, оттуда где — я присмотрелся — что-то стояло. Большое, накренившееся, с той формой что угадывается под слоем пепла только если знать что ищешь. Корабль. Я шёл к нему по тому что раньше было водой — узкая полоса грязи и намытой земли, сырая, проваливающаяся под ногой, но держащая. Береговая линия поднялась здесь так что корабль что стоял на якоре в воде теперь стоял на этой грязи, накренившись на один бок, с мачтой что нависала под углом и грозила упасть. Весь покрыт пеплом — толстым слоем, равномерным, тем слоем что копится когда одно и то же место засыпает долго и без перерывов. Я потрогал борт. Пепел осыпался под рукой — тяжёлый, слежавшийся, тот что лежал здесь не дни и не недели. Под ним — дерево. Тёмное, твёрдое, с той плотностью старого просмолённого дерева что держит форму даже долго. Я искал метку — что-то что скажет мне это тот корабль или другой. Нашёл у кормы — выжженный знак в дереве, тот что я видел мельком когда садился на этот корабль в Гогоссосе. Тот же знак. Тот же корабль. Колдун. Каким-то образом — тот же. Остров стал частью берега или берег дошёл до острова, или что-то ещё произошло с этой водой и этой землёй за то время пока я лежал под завалом. Сколько прошло — я не знал и не мог знать отсюда. Я взобрался на палубу. Сходни не было — просто схватился за борт и перевалился через него, с тем усилием что стоило больше чем должно было стоить. Палуба под ногами была покрыта пеплом, накренилась в сторону — я шёл по ней как по склону, придерживаясь за снасти. И там, в центре палубы, привязанный и прибитый к специальным скобам что держали его на месте, накренившийся вместе с кораблём — рог. Он светился. Зелёным и синим, теми же цветами что видел когда колдун касался его и обжигался, когда рабы вопили от ожогов. Ровное холодное свечение, без пульсации, постоянное. Он лежал в своих скобах и светился в красном сумраке кислотного дождя и манил — не словами, не звуком, просто светился и этого было достаточно. Кислотный дождь не прекращался. Он стучал по доскам, шипел в трещинах, разъедал всё, до чего мог дотянуться. Пепел прилипал к коже мокрой серой грязью. Красное небо давило сверху, как крышка, которую медленно опускают на сосуд. Где-то вдали земля снова дрогнула — слабый, почти насмешливый толчок. Он прошёл по корпусу корабля, как дрожь по кости. Рука потянулась сама. Не от обдуманного решения — в том полусонном состоянии усталости и боли, где между намерением и действием нет паузы для размышления. Пальцы коснулись поверхности рога. Жар пришёл сразу. Боль — резкая, мгновенная — возвращала в реальность лучше любого крика. Пальцы дернулись сами, будто их сорвали с поверхности, но было поздно: ожог уже лёг поперёк трёх пальцев и ладони. Белёсая кожа мгновенно вздулась по краям, как если бы сама плоть пыталась отстраниться от прикосновения. Рог не пустил. Не предупредил. Не дрогнул. Просто оказался стеной жара там, где секунду назад была обычная поверхность — и этой секунды хватило, чтобы понять: дальше нельзя. Я заорал и рухнул на палубу, потеряв равновесие. Лицом — прямо в пепел.