Серебро или сталь

Трюм держался хуже чем хотелось бы. Дерево под ногами трещало при каждом шаге — не тем здоровым треском крепкого дерева под нагрузкой, а тем гнилым, мягким, когда нога проваливается чуть глубже чем должна и чувствуешь под подошвой что-то рыхлое. Стены были решетом — кислотный дождь прошёл сквозь них и оставил дыры, не большие, с палец шириной, но их было много, и сквозь них сочились тонкие струйки когда снаружи шёл дождь. На полу стояла вода. Бледно-жёлтая, с той маслянистой плёнкой сверху что бывает у воды долго стоявшей в закрытом пространстве с гнилью и металлом и ещё чем-то, чему не нашлось бы названия. Запах от неё шёл кислый и сладкий одновременно, той смесью что садится в горло и остаётся там. Кровь из носа капала в эту воду и расходилась тёмным — медленно, красивыми завитками, пока плёнка на поверхности не разбивала их в стороны. Умываться из этого я даже и не думал. Просто смотрел как капает. Ящики в трюме были трухой. Большинство — просто труха, то что осталось от дерева которое годами пило кислоту и влагу и в итоге перестало быть деревом и стало чем-то средним между мокрой бумагой и землёй. Содержимое таких ящиков было потеряно — расползлось, сгнило, смешалось с водой на полу. В дальнем конце трюма, под обломком полки что упала и накрыла угол, нашлись тряпки. Не хорошие — просто тряпки, из плотной ткани что продержалась дольше остального, тёмные от влаги, с разводами соли. И нож. Короткий, ржавый снаружи, с той коркой рыжего что идёт по металлу от времени и сырости, но под этой коркой металл ещё был — это чувствовалось когда взял в руку, вес был правильным. Нож лучше чем ничего. Тряпки лучше чем голый. Я стоял в трюме с ножом в руке и смотрел на стены — на дыры в дереве, на то как через одну из них сочится снаружи тонкая струйка дождя и падает в жёлтую воду. Потом перевёл взгляд на каменный балласт у киля — большие серые камни, уложенные плотно. Камень был цел. Не тронутый, без разводов, без той пористости что оставляет кислота на чём-то что она берёт. Дерево вокруг — решето. Камень — нет. Словно дождь предназначен только для живого. Это была неприятная мысль. Я не стал её развивать — просто намотал тряпки на плечи и торс как мог, сунул нож за пояс набедренной повязки что осталась от прежних тряпок, и полез наружу. Дождь обжигал в два раза сильнее попадая на незаживающие раны. На севере были горы. Это Я знал по карте что давно сгнила вместе с остальным — Валирия полуостров, вытянутый с юга на север, и там где полуостров заканчивался и начинался материк шли горы. Значит идти на север вдоль берега — и рано или поздно будут горы, а за ними живые места. Простая логика. Других вариантов не было, поэтому встал и пошёл. Берег был пустым. Первые дни — никого. Ни огненных вихтов, ни драконьей тени на земле, ни фигур с дёрганым движением в руинах у берега. Пусто, как бывает пусто только в местах где что-то недавно случилось достаточно большое чтобы разогнать всё что там жило. Взрыв под библиотекой Риоса был достаточно большим. Или просто у берега держаться опасно по причинам которые ему неизвестны — я не знал и не тратил время угадывать. Просто шёл. Быть может тут водятся драконы? Море было жёлто-зелёным. Не тем зелёным что бывает у живого моря — другим, тусклым, с той мутностью что говорит о чём-то растворённом в воде в количествах при которых вода перестаёт быть просто водой. Штормы здесь случались без предупреждения — небо темнело быстро, ветер приходил горизонтально, и тогда море поднималось у берега на два метра, на три, жёлто-зелёная вода с той тяжёлой пеной по гребням что не белая а серая, грязная. В такие моменты приходилось уходить вглубь — по несколько часов, пока шторм не успокаивался, продираясь через руины что шли вдоль берега во внутренней части. Потом возвращаться и снова идти. Болота встречались часто. Кроваво-красные — не метафора, буквально красные, тем оттенком что не бывает у живой природы, что бывает у крови засохшей, у ржавчины, у земли пропитанной чем-то железным на протяжении многих лет. Вода в них стояла неподвижно, с той поверхностью мёртвого зеркала что не рябит ни от ветра ни от живой твари потому что живой твари нет. Запах от них шёл тяжёлый — не серный как везде здесь, другой, более органический, более старый. Я обходил их широко. Не проверял глубину. Один раз пришлось огибать болото несколько часов — оно было огромным, шло от берега вглубь насколько хватало взгляда, и края его не читались. Шёл вдоль него и смотрел в красную воду и думал что за этой поверхностью может быть что угодно и рад что не видит. Пылевые бури приходили с равнин. Открытые пространства между руинами — то что было когда-то полями или предместьями — давали ветру место разгуляться, и иногда ветер собирал пепел и пыль и нёс это стеной, серой непрозрачной стеной что гудела и хлестала всем что в ней было. Я пережидал за камнем, за стеной, за чем придётся — накрывшись тряпкой, с закрытым лицом, пока не стихало. Тени. На горизонте — далеко, достаточно далеко чтобы не понять что это, только форму. Они двигались — не так как движется что-то в ветре, а иначе, с той плавностью что бывает у чего-то танцующего, и они казались большими, и они явно смотрели в его сторону и что-то делали руками или тем что было вместо рук. Я смотрел на них несколько секунд. Потом отвёл взгляд и пошёл дальше. Демоны. На такое лучше не смотреть — это понимание пришло не из опыта и не из знания, просто пришло, само, с той очевидностью что не требует объяснения. Я не оглянулся. Не знал и не хотел знать. Сразу вспомнил Асшай с его тенями. От теней нужно держаться по дальше. Ночи были другими. Я останавливался когда темнело — под стеной, под аркой, в любом месте где сверху было хоть что-то. Ложился. И тогда начиналось то что не начиналось днём. Топот — далёкий, ритмичный, тот звук копыт по камню что невозможно спутать ни с чем другим. Много лошадей, или одна большая, или что-то что звучит как лошадь но не является ею. Потом ржание — короткое, обрывистое, с тем надрывом что бывает у животного в панике. Потом иногда — визг металла о металл, тот звук сражения что он знал хорошо, слишком хорошо, со всеми его оттенками. Нигде никаких лошадей. Нигде никого. Однажды ночью сказал вслух в темноту: — Валирия проклята. Помолчал. — Или я схожу с ума. — подумал немного. — Наверное и то и другое. Перевернулся на бок и постарался не слушать топот. Воздух становился хуже с каждым днём. Это было постепенным — не резким, не так что сегодня хорошо а завтра плохо, а так что каждый следующий день немного тяжелее предыдущего. Лёгкие наполнялись сажей — я это чувствовал буквально, то ощущение горящей груди что было ещё в Риосе стало постоянным, не фоном а передним планом. При каждом вдохе — жжение. При попытке вдохнуть глубже — кашель, и кашель этот приносил что-то тёмное что я сплёвывал в пыль и не рассматривал. Обычный человек умер бы за несколько дней. Об этом я и думал — не из гордости, из расчёта. Просто факт. Обычный человек на этом воздухе дня три, может четыре, если крепкий. Я шёл уже много дней и ещё шёл, хотя с каждым днём это стоило дороже. Лишь спустя время додумался до маски. Не сразу — мысль пришла медленно, через кашель и через то тёмное что выходило с кашлем. Нужна маска. Нужно чем-то закрыть рот и нос, хоть чем-то. — О боги, мне нужна маска! Потом усмехнулся. Не потому что смешно. Просто усмехнулся. — А может обычный человек с хорошей маской смог бы здесь ходить? Покачал головой вспоминая — землетрясения, зыбучие пески, кислотный дождь, болота, тени на горизонте на которые нельзя смотреть. Что тут делать обычному человеку. Не воздух так земля убьёт. Не земля так вода. Не вода — что-то ночное. Маску сделал из куска тряпки. Сложил вчетверо, завязал вокруг лица. Помогало — немного, не сильно, но немного. Хоть что-то. Тело не успевало восстанавливаться как словно обжигалось об дождь. Ожоги от кислотного дождя покрылись коркой — грязь и пепел смешались с подсыхающей раной и дали эту корку, неровную, жёсткую, которая трескалась при движении и из трещин иногда выступало. Раньше такое затянулось бы быстро. Сейчас стояло — не хуже, но и не лучше, просто стояло и ждало чего-то. Воздух Валирии делал своё дело даже с ним. От тряпок осталась набедренная повязка и маска. Хотелось пить. Постоянно, с той настойчивостью что не уходит и не затихает. Воды вокруг было много — жёлтая, красная из болот, та что собиралась в ямах после дождя с кислым запахом. Я смотрел на эту воду и не пил. Просто шёл и хотел пить и думал о том что где-то на севере есть горы и за горами живые места и там будет вода. Иногда думал о том сколько времени провёл в отключке. Не постоянно — просто иногда, когда ноги шли сами и голова оставалась свободной. Пепел на корабле лежал очень толстым слоем. Дерево корабля сгнило почти полностью, а корабельное дерево хорошей постройки гниёт долго. Береговая линия изменилась так что остров стал частью берега. Всё это требовало времени — много времени, больше чем хотел думать. Я не думал. Просто шёл. И думал о роге. Возвращался к этой мысли снова и снова, как возвращается язык к больному зубу. Рог на палубе накренившегося корабля — привязанный, прибитый, с зелёно-синим свечением что видно издалека в красном сумраке. Рог что поднимает ветер. Рог что не позволяет к себе прикасаться — обжигает, отталкивает, ставит ожог на ожог. — Рог, подожди. Я до тебя доберусь. Сначала — горы. Сначала — выбраться. Сначала — найти воду и живое место и понять сколько времени прошло и что стало с миром пока лежал под завалом. А потом — рог. Потому что рог это ветер, а ветер это корабль, а корабль это путь, а путь это колдун. Колдун. Эта мысль была другой — не тёплой и не холодной, просто твёрдой. Если жив — найти. Когда найду — отрублю голову. Это не злость, не горячая клятва в порыве. Просто решение, принятое спокойно, под красным небом, на кислотном ветру, на пути к горам что ещё не видны. — Рог. Потом посмотрим. Я шёл на север и кашлял в маску из тряпки и смотрел на красное небо над головой. На пятый день ландшафт начал меняться. Руины у берега стали реже — не потому что их стало меньше, а потому что они стали другими. Ниже. Менее узнаваемыми. Те постройки что стояли ближе к северному краю полуострова были проще, без той валирийской пропорции что читалась в Риосе и в портовых кварталах у берега. Предместья, может быть. Или просто более старые, построенные до того как Валирия научилась строить так как умела в расцвете. Камень здесь был другим — более тёмным, с тем блеском что говорит о вулканическом происхождении. Лежал везде — и в стенах и под ногами и в осыпях что шли со склонов. Склоны появились неожиданно. Я шёл вдоль берега и смотрел под ноги — осторожно, после нескольких дней зыбучих песков и провалов это стало привычкой — и когда поднял взгляд увидел что впереди берег уходит вверх. Постепенно сначала, потом круче, и там где прежде была плоскость начиналось то что можно было назвать холмами, а за ними угадывалось — ещё выше, в красной дымке — что-то более серьёзное. Горы были ещё далеко. Это японял по тому как они выглядели — расплывчато, без деталей, теми серыми формами что угадываются за несколько дней пути, не за один. Но они были. Это было важным — просто то что они были и были видны. Кашель усилился к ночи пятого дня. Не просто кашель — тот глубокий, из самого низа лёгких, с тем усилием что сотрясает всё тело и оставляет после себя боль в рёбрах. Я сидел за камнем, завернувшись в то что осталось от тряпок — набедренная повязка и маска, больше ничего, — и кашлял в маску и смотрел на красное небо и думал что если бы кто-нибудь мог видеть его сейчас то, наверное, не поверил бы что это тот же человек что входил в этот город в кожаных доспехах с картой и мешочком трав колдуна. Доспехи съел кислотный дождь. Карта размокла и исчезла ещё на подходе к Риосу. Травы колдуна кончились — использовал последнюю щепоть ещё в городе когда воздух был совсем плохим. Без трав воздух ощущался острее. Мешочек тоже съел кислотный дождь в итоге. Ночью слышал лошадей снова — и снова визг металла, короткий, оборванный. Потом долгую тишину. Потом что-то тяжёлое прошло где-то рядом — не видел, только слышал, только то ощущение веса и размера что передаётся через землю когда что-то достаточно большое идёт достаточно близко. Я не двигался. Прижимался к камню и не двигался пока шаги не ушли. Я шёл и думал о роге. Как почти всегда когда шёл и голова была свободна — думал о роге. Рог на накренившемся корабле в том месте где был остров и который стал берегом. Рог с зелёно-синим свечением что не гасло. Рог что обжигал при касании — всех, его тоже, что было новым, что не было так раньше, что изменилось после взрыва в подвале библиотеки. Ему нужен этот рог. Без рога нет ветра. Без ветра нет движения корабля. Без корабля нет пути с полуострова морем — только пешком через горы, что было долго и неизвестно как. С рогом — другое. С рогом есть ветер и есть корабль и есть путь. Только рог не даётся. Я вспоминал как колдун никогда сам не прикасался к нему. Эту мысль я держал пока шёл. Не додумывал до конца — просто держал рядом.