Серебро или сталь

Море Вздохов открылось за последним холмом — внезапно, без предупреждения, как открываются вещи что не ждёшь, — и первое что пришло было не вид а запах: болотный, тошнотворный, та смесь стоячей воды и органики что давно умерла и никак не может догнить, тяжёлая, оседающая в горле сразу и остающаяся там. Потом уже глаза взяли своё — и вода перед ним была кроваво-красной, не в смысле похожей на кровь, а буквально, той густой темнотой что не бывает у живой воды и бывает только у воды в которую что-то вошло и растворилось и сделало её такой навсегда. Маслянистый блеск поверхности говорил о плотности выше обычной. Туман шёл над ней низко, розовый от цвета под ним, плотный и неподвижный, лежал над поверхностью как то что никуда не торопится и никуда не уйдёт, и в этом тумане в нескольких десятках шагов от берега уже ничего не было видно. Корабль увидел когда спустился к берегу — далеко, почти у горизонта, с тем парусом что выглядит маленьким и квадратным с большого расстояния, едва различимым в розоватой дымке. Шёл медленно, с той тяжёлой медленностью что бывает у судна идущего по воде плотнее обычной, преодолевая её как преодолевают сопротивление чего-то густого и неохотно пропускающего. Из Мантариса, судя по направлению — значит слухи не врали, значит корабли через это море ходят. Мост нашёл в полутора часах ходьбы вдоль берега. Сначала увидел насыпь — искусственную, слишком правильную для природного рельефа, с теми параллельными сторонами что даются только инструменту и намерению. Насыпь поднималась от берега — метр, два, пять, больше — и на ней лежала Драконья Дорога, та же прямая что шла через весь полуостров и дошла до воды и не остановилась, а пошла дальше, на мост что возвышался над Морем Вздохов так высоко что под ним прошёл бы корабль с мачтами и не задел бы. Весь из валирийского камня — тёмного, с блеском, с той плотностью что держит форму спустя столько лет. Перила по бокам частично держались, там где обрушились оставались только каменные тумбы с обломками между ними, несколько центральных пролётов были без перил вовсе — просто дорога над водой, без ничего по бокам кроме воздуха и красного тумана внизу. Когда поднялся на первую арку стало видно как высоко — под ногами красная вода в тумане, далеко внизу, с той высоты что делает всё внизу маленьким. Ветер на мосту был с запада — морской, чистый, первый нормальный ветер за долгое время, бил в лицо и это было хорошо, это было очень хорошо. На середине остановился и посмотрел на юг — Валирия там, красное зарево над горизонтом широкой полосой, столбы дыма что поднимались из жерл, грозовые тучи постоянной стеной. Оттуда вышел. Достаточно. На другом берегу воздух был болотным и тяжёлым но не кислотным. Набедренную повязку к тому моменту уже съел кислотный дождь что шёл всю переправу. Голый с ножом в руке. Болото тянулось от берега вглубь — чёрное, с той поверхностью что выглядит как земля и не является ею. Держался Драконьей Дороги что шла через него на насыпи выше болотного уровня. Потом болото кончилось, пришли солончаки — белые проплешины среди чёрного, кристаллы соли хрустящие под ногой. Потом редкие кустарники, серые, жёсткие, цепляющиеся за камень. Потом трава — серая, низкая, живая. Шёл много дней на север, методично, без счёта, просто вперёд. Небо здесь было уже обычным, тёмным ночью со звёздами, и первую ночь со звёздами просто лежал и смотрел на них долго, не думая ни о чём конкретном. Разум прояснялся постепенно — с той медленностью с которой проясняется всё что долго было в тумане. Кашель стихал. Кровь изо рта приходила всё реже, хотя и приходила ещё. На возвышенность полез ближе к вечеру одного из дней. С вершины открылось сразу всё: на западе море, обычное, тёмно-синее, с живой волной, и морской ветер с него ударил в лицо с солью и свежестью и голова прояснилась резко — стоял и дышал некоторое время просто так. У моря были огни — несколько десятков, жёлтые, живые. Деревня. Обернулся на юг — зарево, постоянное, красное. Пошёл вниз. Сколько времени прошло? Сколько я пробыл в Риосе? - думал я спускаясь. Деревня была маленькой и низкой, прижатой к земле с той придавленностью что бывает у мест давно существующих без лишних амбиций. Несколько десятков домов из тёмного местного камня — не того валирийского что держится вечно а обычного, уложенного руками людей умевших строить достаточно хорошо чтобы не замёрзнуть зимой. Крыши из тростника, местами подгнившие и заплатанные чем придётся. Одна улица, широкая относительно размера деревни. Колодец в центре — деревянный сруб, старый, с той темнотой дерева что говорит о многих годах и дожде и бесчисленных руках тянувших отсюда воду. Вдоль улицы огороды с серо-зелёной растительностью что росла без особого желания. Несколько сараев у крайних домов, за забором из жердей, — за ним слышался скот. Они берут воду прямо из отравленных подземных вод? Запах деревни был запахом дыма и рыбы и навоза и живого — всё вместе, тем общим запахом что бывает у мест где много людей живут плотно давно и никуда не уходят. Меня увидели у колодца — женщина с ведром замерла на полушаге, смотрела молча несколько секунд, потом закричала коротко, тем криком что зовёт а не предупреждает об опасности. Из домов и из-за углов начали выходить люди — медленно, с той осторожностью людей привыкших к изоляции когда видят незнакомое. Встали полукругом. Жители были людьми — это первое что нужно было сказать себе, потому что первый взгляд давал другое впечатление и оно было неточным. Просто люди, изменённые теми поколениями жизни в этом месте, с тем воздухом и той водой что долетали с Валирии в плохие годы и оседали на всём живом десятилетие за десятилетием. Кожа у них была желтоватой — не от болезни, изнутри, тем оттенком что накопился в крови за поколения и стал просто цветом этих людей, у старых темнее, у молодых светлее, у детей почти нормальная. Пальцы у большинства были длиннее чем должны быть при той ладони — на фалангу, иногда больше, с теми крупными суставами что давали рукам неправильный вид. Глаза у многих сидели глубже чем у обычных людей, надбровные дуги нависали сильнее, давали лицам тот тяжёлый взгляд что был у них даже когда смотрели нейтрально. Осанка у большинства взрослых была сутулой — плечи вперёд, головы чуть выдвинуты, с тем постоянным небольшим наклоном что становится нормой когда поколения проводят жизнь в низких помещениях. Дети стояли прямее. Стоял перед ними голый с ножом, в корке из пепла и засохших ран, с серебряными волосами слипшимися от грязи, с золотыми глазами смотревшими на них из грязного лица. Нож держал просто — не угрожая, просто нёс его так уже много дней и привык. Старик вышел вперёд. Маленький — головой примерно до плеча, скрюченный той сутулостью что у него была сильнее чем у остальных, с тем наклоном тела что давал ему вид человека вечно смотрящего в землю хотя смотрел он прямо и взгляд у него был прямым и внимательным. Длинные пальцы держали посох с той привычностью что говорит о вещи давно ставшей частью человека. Кожа глубоко желтоватая, глаза глубоко посаженные в нависших надбровных дугах, лицо с теми морщинами что накладывались на необычные черты и давали в результате что-то что трудно было назвать возрастом в обычном смысле слова — просто старость этого места на этом лице. Смотрел снизу вверх долго и молча, с той неторопливостью что говорит об уверенности в себе что не требует демонстрации. Потом заговорил — на языке похожем на валирийский достаточно чтобы понимать смысл и достаточно другом чтобы вслушиваться, с гласными что сидели не там где ожидаешь и с согласными звучавшими с чужим придыханием. — Откуда? — спросил он. — С юга. Молчание. Старик смотрел. Люди вокруг не двигались. Дети за спинами взрослых смотрели с тем широким детским вниманием что ещё не научилось скрываться. — Оттуда, — сказал старик, взглядом на юг, на то красноватое свечение над горизонтом что было видно даже отсюда. Не вопрос. — Да. Старик обернулся к стоящим за ним и сказал несколько слов коротко, и в том как люди переглянулись после этих слов было удивление и что-то ещё — что-то похожее на то чувство когда случается то чего давно не случалось и уже не ждали. Завели внутрь. Дали место у огня. Дом старика был таким же как все дома в этой деревне — низким, из тёмного камня, с тростниковой крышей и с тем минимумом внутри что образуется когда живут долго и без лишнего. Стол из тёмного дерева со столешницей в зарубках и пятнах. Скамьи без спинок. Полки вдоль стен с глиняной посудой. Очаг прямо в центре — квадратный, каменный, с дымоходом уходящим в потолок, с той чернотой вокруг что накапливается за годы. На крюках над очагом вялилась рыба. На полу у стены мешки с чем-то. Спали здесь на скамьях, на свёрнутых тряпках что лежали на них. Дали поесть — варёную рыбу и что-то из корнеплодов, без приправ. Воды — чистой и холодной. Ел молча, много, старик сидел напротив и молча смотрел, и это молчание было нормальным, ненатянутым. Потом пришли другие — просто вошли и сели вдоль стен без спроса, несколько мужчин и две женщины, все с теми же длинными пальцами и желтоватой кожей, с одинаковым внимательным взглядом глубоко посаженных глаз. Один из мужчин держал в руках какой-то инструмент из дерева и металла — явно работал когда позвали и не успел отложить или не захотел. Смотрел вместе со всеми. Расспросы начались когда поел, и не слезали долго — вопросы шли через старика что переводил их, ждал ответа, переводил обратно. Что там сейчас. Как выглядит. Есть ли живые. Видел ли драконов. Слышал ли подземный звук — здесь следовало местное слово без аналога, старик попробовал объяснить жестами, получилось что что-то из земли ночью. Слышал, ответил. Кивнули. Старик объяснил — последние люди что проходили через эту деревню шли с севера на юг, к Валирии, никто не возвращался, перестали ждать, стало нормой. Даже старожилы не помнили вернувшегося. Отец его говорил что слышал что кто-то когда-то вернулся — но это было так давно и так неточно что было похоже на историю придуманную для того чтобы разогнать воображение а не на правду. А тут — с юга. Первый вернувшийся. Я отвечал коротко — достаточно чтобы не обидеть молчанием, недостаточно чтобы сказать лишнее. Про рог не говорил. Про синее свечение не говорил. Про колдуна не говорил. Про огненных вихтов не говорил. Про драконов ответил уклончиво — кажется слышал что-то, близко не подходили. Это, судя по лицам вокруг, было важным ответом. Похоже мой приход это целое событие. Когда стемнело кто-то из женщин подбросил в очаг трав вместе с дровами — сухих, вязкой охапкой, и дым от них пошёл другим, сладковатым и тяжёлым, тянулся по потолку, оседал, воздух в доме становился плотнее и теплее, горло не першило больше и в груди не жгло, и разум что прояснился на чистом воздухе за последние дни здесь начинал плыть обратно — но иначе чем в Валирии, мягче, тем туманом что бывает перед сном без кошмаров. Последнее что помнил — огонь и длинные тёмные пальцы старика что держали посох и тихие голоса на том языке что был почти валирийским. Я не заметил как уснул. Проснулся в темноте, один. Огонь догорел до углей без пламени. Снаружи была та темнота что бывает глубокой ночью когда всё живое спит. Лежал на том месте где оказался когда благовонный дым сделал своё дело, и смотрел в закопчённый потолок. Разум был чистым — чище чем за последние месяцы, с той ясностью что бывает после глубокого сна. Мысли шли ровно, одна за другой, без хаоса. Я вышел наружу. Деревня спала — улица пустая, огни в окнах не горели, только где-то в конце слышалось дыхание скота. Небо было тёмным со звёздами. На юге над горизонтом слабое красноватое свечение — Валирия никогда не гасла полностью даже отсюда. Стоял и смотрел на это свечение и думал о том что там осталось — корабль, рог, вулкан на месте библиотеки что дымит в ту сторону где никого. Корабль там, рог там, они никуда не делись. Валирийский камень не рушится. Дерево корабля ещё долго не сгниёт. Время есть, и этого времени больше чем у большинства. Видимо, меня нельзя убить. Вернулся внутрь когда начало светать. Рана в боку пульсировала — тем ритмом что появился после синего свечения в подвале библиотеки Риоса, медленно и глубоко, своим счётом, не тем что вшил колдун а другим — уже своим, или третьим, тем что получается когда две вещи долго лежат рядом и перестают быть совсем раздельными. Не знал что это означает. Что именно колдун искал в библиотеке? Весь день я провёл в деревне — просто ходил, смотрел как живут. Женщины чинили рыбацкие сети у домов, сидя прямо на земле, с теми длинными пальцами что двигались привычно по узлам. Мужчины кололи дрова, носили воду от колодца, чинили где подгнило. Дети держались подальше но смотрели постоянно — особенно на серебряные волосы, на золотые глаза, с тем детским вниманием что не умеет делать вид что не смотрит. Один мальчик лет восьми подошёл близко — с теми длинными пальцами и желтоватой кожей и широко открытыми глазами что сидели немного глубже чем надо — стоял и смотрел снизу вверх молча, потом убежал без слова. Вечером старик снова подбросил в огонь тех же трав, и дым снова потянулся тяжёлый и сладкий, и на этот раз я лёг до того как дым взял своё полностью, закрыл глаза раньше. Утром старик стоял у двери когда вышел — маленький, с посохом, с теми глубоко посаженными глазами что смотрели снизу вверх с тем же вниманием что с первой минуты. — Уходи, — твёрдо сказал он. Всё что я сумел сделать в данный момент так это кивнуть. Похоже они считают меня опасным. Деревня провожала молчанием. Несколько человек у домов, дети из-за углов. Обернулся один раз — деревня стояла такой же как всегда. Повернулся и пошёл на север, туда где был живой мир с людьми и кораблями и местами где можно стать никем в толпе. Сначала туда. Потом разберётся с рогом. Потом с колдуном. Потом с библиотекой. Всё по порядку. Мне нужны ответы.