Серебро или сталь

Одежда что дали в деревне была чужой во всех смыслах этого слова. Грубое полотно, тёмное от многих стирок, скроенное на человека другого размера — короткое в рукавах и широкое в плечах, с теми швами что расходились в нескольких местах и были зашиты заново грубой нитью другого цвета. Верёвка вместо пояса. Сандалии из кожи со следами чужих ног вдавленными в подошву так глубоко что след читался как отпечаток, как что-то оставленное намеренно, — ноги у прежнего хозяина были меньше, и кожаные ремни пришлось завязывать иначе чем они были прорезаны, отчего сандалии сидели криво и первые несколько часов натирали. Нож потерялся где-то на переправе или на болоте — не заметил когда именно, просто в один момент его не стало. Да и незачем он был — не от кого защищаться на этой дороге, не нападать же на кустарник. Принесли всё это молча и без особой теплоты. Женщина что первой закричала у колодца — невысокая, с теми длинными пальцами и желтоватой кожей что у всех в деревне, с карими глазами что смотрели немного глубже чем надо из-за нависших надбровных дуг, с волосами тёмными и прямыми что были убраны назад и держались там чем-то — пришла утром до рассвета и положила свёрток у двери и ушла не оглядываясь. Не сказала ничего. Молодой мужчина с переносицей что когда-то была сломана и срослась неправильно, с теми рыжеватыми нитями в тёмных волосах что дают волосам оттенок в определённом свете, — дал сандалии, поставил их рядом со свёртком и тоже ушёл. Ни тот ни другой не смотрели в глаза. Не враждебность — что-то другое. Та дистанция что держат люди когда рядом с ними что-то непонятное и опасное и непонятность этого опаснее самой опасности, что-то что лучше снабдить едой и обувью и отправить подальше чем держать у себя и пытаться понять. Старейшина провожал лично. Он стоял у края деревни — маленький, скрюченный сильнее чем обычно в утреннем холоде, с посохом что держали длинные пожелтевшие пальцы, с теми морщинами что шли по необычным чертам его лица так глубоко что в них можно было читать время как в кольцах дерева. Волосы у него были совсем белыми — не серыми, именно белыми, с той белизной что бывает у тёмных волос прошедших через седину и вышедших с другой стороны. Глаза с тем зеленоватым болотным оттенком что был у некоторых в деревне — у него особенно заметным, почти непривычным в лице с такими чертами. Смотрел пока деревня не скрылась за первым холмом. Не двигался. Просто стоял и смотрел с той неподвижностью человека умеющего ждать и умеющего провожать. Перед уходом сказал что если идти строго на север по Драконьей Дороге то выйдешь к тракту что связывает Волантис и Мантарис — большая дорога, с людьми, с торговцами, с теми кто едет в обе стороны постоянно. Сказал ещё что там направо — к Мантарису, и что жители того города тоже благословлены Валирией, и что стоит принести дары их богам и богу Мантариса, и что боги эти добрые к тем в ком есть валирийская кровь. Говорил это с тем спокойным почтением что бывает у человека живущего с чем-то давно и принявшего это как часть жизни — не как страх и не как восторг а просто как есть, как погода и как урожай и как смерть. Деревня осталась позади, и дорога пошла дальше на север. По пути больше не встречалось живых мест. Только пустые жилища — несколько, разбросанных по сторонам Драконьей Дороги на расстоянии нескольких часов ходьбы друг от друга. Не разрушенные, просто оставленные — с теми открытыми дверными проёмами и с теми провалившимися крышами что бывают у домов из которых ушли давно и ушли без намерения вернуться. Трава проросла через порог одного из них, серая и жёсткая, та что растёт где не просят и остаётся где не гонят. В другом у стены стояла глиняная посуда — три горшка, разного размера, покрытые пылью равномерно и толстым слоем что говорило о годах без единого движения воздуха внутри. Кто жил здесь и куда ушёл — неизвестно и теперь, скорее всего, навсегда неизвестно. Видимо та деревня у моря была последней в этих местах, самой дальней, самой изолированной, теми кого называют изгоями или кто сам стал изгоем не заметив как именно это произошло. Я думал о них пока шёл. О длинных пальцах и желтоватой коже и глазах что сидели глубже чем надо. У всех взрослых волосы были тёмными — тёмно-коричневыми или почти чёрными, у некоторых с той рыжиной что бывает у тёмных волос на солнце, у старейшины белыми, у детей чуть светлее чем у взрослых но всё равно тёмными. Глаза карие или с тем зеленоватым болотным оттенком, мутноватым, неярким. Никаких серебряных волос. Никаких фиолетовых глаз. Отсюда и то как смотрели — с тем узнаванием что не было узнаванием человека а было узнаванием чего-то другого, чего-то что знали по рассказам или по тем ритуалам что совершали в доме своей богини перед идолом из валирийского камня. Ритуалы были особенными. Об этом я думал долго. Дом для служб стоял отдельно от остальных — низкий, без окон почти, с той единственной дверью что открывалась внутрь а не наружу, из тёмного камня как всё в деревне но с тем отличием что стены его были толще и пол был земляным а не каменным, и этот земляной пол был утоптан так плотно что был твёрже многих каменных полов что я видел. Внутри было темно даже днём — несколько масляных ламп по стенам давали свет достаточный чтобы видеть но недостаточный чтобы читать, тот полумрак что держится в таких местах как держится запах благовоний — глубоко, не желая уходить. Вдоль стен скамьи из того же грубого дерева что везде в деревне, низкие, без спинок, с теми вмятинами от многих сидевших на них что говорили о долгом использовании. В центре стоял идол. Из валирийского камня — это было видно сразу по цвету и по тому как он держал форму, той плотной неизменностью что отличает валирийский камень от любого другого. Тёмный, почти чёрный в полумраке, с тем блеском поверхности что не уходит за годы. Женская фигура, в рост человека, с теми пропорциями что говорят о мастере знавшем своё дело — не грубая работа что вырезают топором, а именно работа мастера с инструментом точным и с терпением долгим. Складки одеяния на ней были прорезаны с той детальностью что предполагает не часы а дни работы. Лицо было вырезано с той точностью что было почти живым — прямые черты, высокие скулы, спокойное выражение с тем взглядом что не смотрит на тебя конкретно но смотрит на всё сразу и ни на что в частности. На вершине головы — камень из драконьего стекла, чёрный, с той глубиной что бывает у обсидиана когда смотришь в него под определённым углом и видишь что-то в глубине что не является ни отражением ни самим камнем а чем-то третьим. Когда масляные лампы горели и дым от благовоний тянулся по потолку, этот камень ловил свет и бросал его на стены — не прямыми лучами, а теми разведёнными бликами что не имеют чёткого источника и кажутся идущими отовсюду сразу, как будто сам воздух в комнате светится. Месса была тихой — той тишиной очень тихих звуков, не молчания. Старейшина стоял перед идолом и говорил — долго, монотонно, на том полувалирийском что они говорили, с теми гласными не на своих местах и с теми согласными с чужим придыханием. Слова были непонятны в деталях но понятны по смыслу — молитва, благодарность, просьба. Вся трое сразу, переплетённые, без разделения на части. Остальные жители деревни стояли вдоль стен с руками сложенными определённым образом — длинные пальцы переплетены, большие пальцы скрещены, что-то конкретное и намеренное в этом жесте, явно не случайное, явно отработанное до автоматизма за многие годы. Благовония горели в двух курильницах по сторонам идола — тот же сладковатый дым что был в доме вечером, только здесь гуще, намеренно гуще, с тем расчётом что это нужно для чего-то а не просто для запаха. Время от времени старейшина делал паузу и все стоявшие вдоль стен отвечали что-то вместе — несколько слов, одинаковые у всех, тот припев что повторяется не потому что нужен каждый раз а потому что ритм его важнее смысла. Дети стояли рядом со взрослыми и держали руки правильно даже самые маленькие — значит учили с раннего возраста, значит это было важным, важнее чего-то другого что могли бы учить в то же время. Валирийцы называли свои города в честь богов. Это было в тех слухах и историях что рассказывали ночами люди побывавшие в разных местах и слышавшие разное. Значит богиня была реальной частью этого мира, не выдумкой этой деревни, а чем-то что существовало до них и параллельно им и будет после. Старейшина деревни говорил в совей проповеди что мать Валирия забирает но и даёт. Что конкретно даёт — никто прямо мне так и не ответил. Ни старик, ни те что сидели вдоль стен, ни женщина что принесла одежду, ни мужчина с неправильно сросшейся переносицей. Думал я и про колдуна. Если никто в этой деревне ничего не слышал про людей возвращавшихся с севера — значит ли это что миссия колдуна не удалась? Что он не вернулся к тому месту откуда отправил меня? Или это просто потому что деревня была изолированной и никаких новостей с больших дорог к ним не доходило вообще, ни плохих ни хороших, ни каких? Оба варианта были возможны. Третий тоже — что колдун вернулся, осел где-то в другом месте, живёт своей жизнью. Или ждёт. Или мёртв — столько времени прошло, могло случиться всякое. Думать об этом было неудобно, как думать о чём-то что не имеет формы и не даётся в руки. Оставил эту мысль лежать рядом. Вернётся к ней потом. Потом — это слово что всё чаще приходило само, про всё что было важным и требовало времени. Потом. Потом. Не сейчас. Развилка на дороге появилась к середине дня. Тракт был виден ещё с холма — широкий, идущий поперёк Драконьей Дороги с запада на восток. На развилке — руины. Большие, гораздо больше чем думал когда услышал про постоялый двор — старейшина назвал его большим и был прав, это был размером с небольшое поселение, с тем расположением строений что говорит о нескольких зданиях а не об одном. Стены стояли в половину высоты, почерневшие, с той особой чернотой что оставляет большой огонь на камне — не копоть что смывается, а въевшееся изменение самого цвета камня, навсегда. Обугленные балки лежали там где упали — поперёк бывших комнат, через бывшие дворы, через то что когда-то было двором общим для нескольких зданий, с тем расположением что говорит о быстром и полном обрушении когда всё горело одновременно и ничего нельзя было спасти. Трава проросла через пепел и через щели в полу, серо-зелёная, жёсткая, та самая что везде в этих местах. У того что было когда-то главным входом — вкопанный столб с остатками вывески, деревянной, обгоревшей до нечитаемости, болтавшейся на одной петле при малейшем ветре. Старейшина обмолвился что постоялый двор загорелся сам по себе ночью лет десять назад. Средь ночи, без причины, и к утру не осталось ничего кроме того что осталось. Может и сам. В этих местах вещи горели по разным причинам и не всегда по тем о которых говорили вслух. Я постоял у руин некоторое время, глядя на обугленные балки и на выцветшую вывеску и на траву проросшую через пепел, потом пошёл налево. Пошёл к Волантису, так как налево был Мантарис а туда незачем. Старейшина говорил что там, в городе к которому ведёт этот тракт направо, жители тоже отмечены Валирией — рождаются с особенностями, считают это благословением, чтут богов той же традиции что деревня только в городском масштабе, с храмами и жрецами и со всем что бывает у богов в больших городах. Рекомендовал принести дары. Говорил это с тем видом человека что искренне верит в то что говорит и не понимает как можно этого не сделать — не давление, просто та очевидность с которой советуют вещи само собой разумеющиеся. Я шёл по тракту и смотрел по сторонам, замечая всё что было живым после долгого пути через мёртвое и полумёртвое. Здесь было иначе чем на полуострове. Тракт был живым — со следами недавних колёс в грязи у обочин, с теми кучами у придорожных камней что оставляют животные в дороге, с остатками костра у одного из больших камней что служил ориентиром, и этот костёр был ещё достаточно свежим чтобы земля вокруг него была чуть теплее на ощупь. Кто-то был здесь недавно. Кто-то ехал по этой дороге и останавливался на ночь и разводил огонь и варил что-то или грелся или просто сидел у огня как люди сидят когда едут долго и огонь становится частью ритуала вечера, — и потом ехал дальше. Живые люди живого мира, делающие живые вещи. После всего что было это было почти оглушительным. Повозка появилась из-за холма со стороны Волантиса когда солнце уже начало клониться к закату. Сначала звук — колёса по дороге, копыта, тот ритмичный шум большой процессии что слышен издалека и нарастает медленно, давая время приготовиться. Потом они появились из-за поворота, и было их достаточно много чтобы сойти с дороги заранее — двадцать конных солдат, в лёгких кольчугах поверх рубах из плотной тёмной ткани, с короткими мечами на поясе и с копьями в руках держимыми вертикально, с теми тёмными загорелыми лицами что бывают у людей проводящих большую часть жизни под открытым небом и не думающих об этом. Лошади под ними были хорошими — не парадными с украшениями, рабочими, с той постановкой ног и с тем ровным движением что говорит о животных привыкших к долгим переходам и умеющих беречь силы. Снаряжение на солдатах было ношеным но ухоженным — та разница что отличает охрану профессиональную от охраны нанятой по случаю. За солдатами шла повозка — большая, крытая, с плотными занавесями из тёмно-красной ткани по бокам что не давали видеть внутрь, с гербом на борту что не узнал: что-то с кораблём и с волной под ним, в цветах синем и золотом, вышитое на ткани борта с той тщательностью что говорит о гордости за герб а не просто об обозначении принадлежности. Четыре лошади тянули её — крупные, гнедые, с той лоснящейся шкурой что бывает у лошадей хорошо кормленных и ухоженных. За повозкой шёл ещё десяток солдат замыкающих, с тем же снаряжением и с теми же лицами. Я сошёл с дороги на обочину, остановился, наклонил голову вниз и опустил взгляд в землю. Старый способ — меньше смотришь, меньше привлекаешь. Раны на руках ещё держались коркой в некоторых местах, одежда была чужой и несидящей, серебряные волосы что я прячу под капюшоном не могли не бросаться в глаза любому кто смотрит. Не хотелось наткнуться на вопросы. Не хотелось объяснять. Лучше бы проехали мимо не заметив или не решив что это интересно. Человек во главе колонны придержал коня. Не солдат — это было видно сразу по одежде и по тому как сидел в седле, с той расслабленностью что бывает у людей привыкших к верховой езде и не думающих о ней, для которых лошадь это просто способ двигаться а не усилие. Хорошая дорожная куртка из тёмной кожи с медными застёжками — не новая, с теми потёртостями на локтях и на внутренней стороне рукавов что говорят об использовании постоянном, но ухоженная, без прорех, смазанная где надо. Пояс с кошелём и с ножом в ножнах — не боевым, хозяйственным, тем ножом что носят потому что нужен а не потому что опасно. Немолодой, с той сединой что шла по тёмным волосам у висков и в бороде, с той бородой что была аккуратно подстрижена несмотря на дорогу — значит следил за собой даже в пути, значит это было важным для него или для тех кому показывался. Лицо открытое, с теми морщинами вокруг глаз что оставляет привычка щуриться на солнце за долгие годы, с тем выражением человека привыкшего к людям разным и научившегося не удивляться им. Смотрел вниз с лошади с любопытством и без настороженности — тем взглядом что видел много разного на дорогах и выработал к этому многому ровное отношение. — Путник, — сказал он приветливо, на языке с тем акцентом что растягивает гласные на последнем слоге и делает речь чуть певучей. — Далеко ли идёшь? — На запад, — ответил, не поднимая взгляда сразу, потом поднял — он не выглядел человеком которого надо опасаться прямо сейчас, и смотреть в землю перед человеком не опасным было просто неудобно. — На запад, — повторил он, будто взвешивая слова или проверяя что правильно услышал. — Из Мантариса идёшь? — Да. Он посмотрел на одежду. Взгляд прошёл по ней быстро, с тем профессиональным вниманием человека умеющего оценивать не останавливаясь. — Волантис хорошее место, — сказал он. — Если на запад то через Волантис быстрее чем в обход. — Помолчал секунду. — Могу продать тебе одну из лошадей, — добавил он честно, — на лошади быстрее. — Спасибо. Пешком дойду. Он пожал плечами без обиды — предложил, получил ответ, на том и кончено, так бывает. — Дорога впереди хорошая, — сказал он. — До первого постоялого двора дней пять ходу если хорошим шагом. — Помолчал ещё секунду, будто что-то решая. — Там скажи что от Харрена из Волантиса. Дадут цену нормальную. Такой вежливый. — Благодарю. — Удачи тебе. — И тебе. Процессия двинулась дальше — мимо, с тем ровным шумом копыт и колёс и скрипа упряжи что шёл сзади ещё долго после того как они скрылись за следующим поворотом. Один из солдат в замыкающем отряде оглянулся на меня через плечо — коротко, с тем профессиональным взглядом охраны оглядывающейся по привычке, без особого выражения — потом отвернулся. Последней исчезла повозка — тёмно-красные занавеси и синий герб с кораблём и волной. Я постоял на обочине пока шум не затих, а потом обернулся. Позади был тракт уходящий на юго-восток к развилке и дальше к Морю Вздохов и к Драконьей Дороге и к тому что осталось позади — руинам, ожогам, красной воде, кораблю с рогом на палубе светящимся зелёным и синим. Холмы по сторонам дороги были живыми — с той зеленью что бывает у земли получающей дождь и солнце без кислоты, с теми оттенками что идут от серо-зелёного у основания к темнее выше где трава была гуще и увереннее. За холмами на западе угадывались горы — пёстрые, с теми полосами разного камня что делают горы похожими на что-то намеренно нарисованное одним мазком за другим, с белыми пятнами там где порода выходила наружу и с тёмными провалами там где были тени ущелий. Небо над горами было обычным небом — не красным, не давящим, просто небом с облаками идущими с запада медленно и без намерения. Запах был живым. Соль с запада — морской, настоящий, тот что знали ноздри с детства даже если детство было проведено под ареной а не у моря. И под ним, слабо, почти на границе ощущаемого — пепел с юга, тот вечный пепел что нёс ветер с Валирии и что, похоже, будет нести ещё очень долго, пока горят жерла и пока полуостров стоит там где стоит. Два запаха одновременно — живой и мёртвый, настоящий и тот что напоминает откуда пришёл. Я повернулся и пошёл на запад — к Волантису, к первому постоялому двору за пять дней ходу, к тому миру что ждал впереди и которого не видел очень долго. Сначала туда. Потом разберётся со всем остальным. Всё по порядку, всему своё время, а времени — судя по всему — у меня было достаточно.