У любви страшные глаза

— Госпожа Лесквилль, это невозможно, я уже вам говорил. — Но вы единственный, кого я могу об этом… Профессор закрыл дверь в аудиторию и стал ко входу спиной, хмуря седеющие не по годам брови. Ему еще не было 40, но он выглядел замученным и уставшим. Несколько глубоких морщин пересекали его лоб горизонтально. Особенно сильную усталость на него нагонял вид этой молодой особы, которая, игнорируя собственную безопасность, требовала невозможного. -…попросить, — закончила она, поднимаясь со скамьи. Приталенное платье-пиджак черного цвета — женская форма академии — имело характерную для второго курса нашивку на правом рукаве в виде двух закольцованных полос, выполненных серебряной нитью. Количество полос менялось в зависимости от курса. Полоса последнего выполнялась золотой нитью, так как он был необязательным и, в то же время, самым престижным. В ее светлых глазах была с трудом скрываемая надежда. Кендрик хотел бы оставаться непреклонным, но она слишком нравилась ему. Он имел возможность наблюдать за ее поведением на лекциях, он много слышал о ее семье (в основном благодаря достижениям Тэодора), он искренне желал ей успеха во всем просто потому, что в ней не было презрения к нему. Хоть он и научился жить с этим отношением. Однако… — Нет. Я даже не ваш куратор, о каком пропуске может идти речь? — профессор говорил тихо, почти что шепотом, потому что у филидеев был острый слух, а у него самого — много недоброжелателей. Арта замерла напротив, сложив руки в замок перед собой, будто не слышала ответа. — Мой запрос на пропуск в город лежит на его столе уже второй год. У вас нет курса, но вы обладаете теми же полномочиями. Кендрик прекрасно понимал, о чем идет речь. Все выходы в город фиксировались с помощью пропуска, который студент мог получить либо с подачи преподавателя, либо по запросу из Дома. Цели могли быть самые разные, но смысл был в том, чтобы за студентов кто-то отвечал. Тот, кто выдает пропуск. Был определенный лимит на каждого преподавателя, и иногда пропусков не хватало, особенно на проблемных учеников. Такая система стимулировала учиться лучше и получать места в рейтинге повыше. Что-то вроде стипендии, ведь было очевидно, что деньги филидеям не нужны. У дочери Лесквиллей было 14 место в рейтинге курса из 60 учащихся. Пропуск ей полагался, но ни один преподаватель не дал свое согласие на то, чтобы нести за нее ответственность. — Спросите у кого-то другого. Вы же понимаете, я даже не вхожу в местный парламент. В конце концов, еще есть мисс Жаклин, думаю, вы могли бы найти с ней общий… — Она тоже отказалась. Жаклин Перуччо была человеком, но работала в этой системе так давно, что получила свой кабинет и состояла в местной администрации. В то время как Кендрик, хоть и преподавал который год подряд, так и не вошел в близкий круг директора. Он просто выполнял свою работу и ездил ради нее сюда каждый день. Все остальные преподаватели и студенты имели свои комнаты. Профессор нахмурился. У Арты был красноречивый взгляд, который словно говорил: «Теперь видите?». В коридоре стало слышно гул голосов следующего потока. Профессор отвернулся, придерживая дверь, за ручку которой уже успели несколько раз дернуть. — Я попробую. Идите, — сказал он одними губами и мотнул головой в сторону двери на другом конце аудитории, которая обычно была закрыта изнутри. Арта не смогла сдержать легкую благодарную улыбку, кивнула и быстрым легким шагом на носочках направилась ко второму выходу, не касаясь низкими каблучками пола. Защелка повернулась, дверь открылась, и второкурсницы как не бывало. Кендрик выдохнул и раздраженный распахнул дверь в аудиторию. — Подождите одну минуту. После чего закрыл ее перед носом у следующего потока, пересек помещение и задвинул за девушкой защелку изнутри. Уже на следующий день Академия будет обсуждать, что же такого непристойного человеческий профессор делал за дверью. Самые злобные студенты сошлись на мысли, что он просто мастурбировал на прекрасных филидеек, о чем свидетельствовало его раздраженное лицо и невиданная наглость. С другой стороны коридора никого не было, и Арта без лишнего внимания скрылась за поворотом. В Унодомус не было звонков — лишь расписание, и, судя по нему, на лекцию девушка уже опоздала. Это не могло испортить ее настроения — в душе поселился трепет, она предвкушала маленькую победу, и ноги сами несли ее в парк. После того случая в старшей школе Артани доучивалась последний год дома с репетиторами «по состоянию здоровья». Нужно сказать, что состояние у нее было и правда болезненное — она почти не ела, много спала, ее часто хватали истерики и срывы на пустом месте. Никто не знал, что случилось, а она никому не рассказывала. Она даже себе не признавалась в том, что произошло, и почти не помнила, как это было. Каким был их первый раз с братом. В памяти четко отпечатался горячий душ после морозной улицы. В тот день она задержалась после школы в библиотеке. Лицо Ричарда почти стерлось из воспоминаний, так как оно отзывалось слишком сильной болью в груди. Арта уже не помнила, какого цвета были глаза человеческого парня, почему он был ей так симпатичен, хорошо ли он целуется, высокий или низкий у него был голос. Всё это превратилось в пыль, перестало значить что-либо, когда ее разбудил скрип кровати и звон пряжки ремня. Что она хорошо помнила, так это звон ремня и то, как Тэодор схватил ее за руки во сне и тут же прикрутил их к кровати. Как он резко выдернул ее из сна, этот звук, этот рывок, как у нее от ужаса перехватило дыхание. Тогда она подумала, что кто-то пришел ее убить… А на следующий день он уехал, так как снова началась учеба. Арта осталась наедине со своей разорванной ночнушкой, бессонницей, отсутствием аппетита. С разделившимся надвое образом брата. Теперь она боялась его еще сильнее. Он всегда был ее идолом, а теперь превратился еще и в ночной кошмар. Его одобрение до сих пор что-то для нее значило, только теперь она не знала, что. После той ночи брат приезжал еще несколько раз, вплоть до ее поступления. Поначалу она шугалась и закрывалась в комнате. Потом привыкла. Он мог часами сидеть по ту сторону двери и рассказывать про жизнь в Академии, про историю Лесквиллей, про то, какие цветы он сказал высадить в саду для нее. «Лилии рядом с виноградной аркой. Хочешь посмотреть? Они такие нежные, цвета шампанского» У него были плавные и убаюкивающие интонации в такие моменты. Он терпеливо ждал, когда она уснет, и уходил в свою комнату. А однажды подкараулил ее за углом, сгреб в охапку и держал, а она ревела и била его кулаками до тех пор, пока не оставила попыток вырваться и просто повисла без чувств. Артани очнулась посреди аллеи, засыпанной нападавшими за день кленовыми листьями. Ожившие воспоминания посыпались из головы, как только она ее запрокинула. Безучастные глаза девушки отражали лысеющие ветки и серое, затянутое тучами небо. «Хоть бы пошел дождь», — подумала она. Но дождь не пошел. Арта лишь отметила с иронией, что малейшая надежда на свободу заставила ее вспомнить практически всё. Ведь после поступления она просто оказалась в Доме побольше. Унодомус — единый дом, дословно. За два года не поменялось ничего, и больше всего она боялась, что так и не поменяется.