everytime

Грохочущая музыка, разрывающиеся колонки и его глаза, такие красивые, завораживающие… — Очнись, Кагеяма. Объятия, крепче некуда, тонкие руки на бледной шее и едва ли слышный шепот вперемешку со сбившимся дыханием над ухом: — Не могу. И незамедлительный ответ, коротко и заученно: — Прости, но так надо. И до ужаса больно. Кагеяме нечего сказать на это. Он сжимает Хинату в руках крепче с каждым случайным резким вдохом и не может насытиться. Шое понимает, до дрожи в коленях и слезах в уголках глаз понимает, но отталкивает, отталкивает, ограждается, кокон вокруг себя выстраивает. Потому что так правильно, потому что так надо. Музыка заканчивается и все отходят к столам. Кагеяме не хватает, близости не хватает, — он уже выдохся, — а Хината ускользает куда-то, пропадает бесследно, но это только в его собственном сознании — на деле любимый здесь, рядом, теплом опаляет и улыбается, пускай и улыбаться-то больше нечему. Кагеяме тошно и душно, воздух вокруг накаляется, светодиоды читают по глазам — в их власти каждая эмоция, каждое случайное чувство. В их власти — улыбки и слезы, в их власти — встречи и прощания, в их власти — они все здесь, вместе взятые, такие бесполезные и совершенно перед будущей жизнью беспомощные. Тобио сдаваться не хочет решительно, пускай и прогибаться смысла уже нет — вот-вот и все рухнет. Хината улыбается, успокоить пытается, пусть и сам не знает, что только усложняет — в любимых глазах кляксы яркие со стен надеждой отражаются, сверкают до невозможности, последнее, сокровенное, нежное и призрачное в душе выжигая. У Кагеямы — чужие руки электрическими разрядами по телу, безысходность в глазах, и целоваться хочется безумно. У Хинаты — космос в груди разливается, в пучину холодную затягивая, а еще тоска необъятная, такая, чтобы прямо на месте исчезнуть и не вернуться никогда больше. Хината до последнего упирается, губы в полоску сжимает, но в итоге сдается: в конце концов, кто он такой, чтобы устоять против совершенства? Темноволосый подается вперед решительно, терпкие губы сминает отчаянно и тает, тает, как мороженое на солнце. Потому что вот он, любимый, только руку протяни, в рыжие волосы ладонями заройся, и благоговей до конца жизни, люби, ласкай и не отпускай. (и пусть банально и слащаво, но по-другому Кагеяма не может — просто не знает, наверное) Но далеко и недоступно, неправильно, и вообще, пора бы уже заканчивать, что-то долго они засиделись, но руки на чужой талии лишь крепче сжимает и миру с его ебучими законами в лицо бесстрашно плюет, потому что без мира прожить — сможет, а без Хинаты — ни за что, наверное. Но, кажется, он единственный,  кто в этом не сомневается. Поцелуй выходит глупым и смазанным, они терзают губы друг друга грубо и неосторожно, до ран прокусывая и языком в чужой рот толкаясь. В объятиях до посинения сдавливают, и упиваются, наслаждаясь последним мигом. Пускай абсурдно и бесполезно. Им ведь так легче. Наверное. Хината отстраняется и зубами скрипит, чтобы вновь к губам родным не прильнуть. Губы у Кагеямы холодные и покусанные, бледные и как будто неживые, но как же безбожно Шое от них зависим, что в кислоту бы едкую броситься, без остатка растворившись, лишь бы по ночам в рыданиях не содрогаться. Ведь так будет лучше, ведь так будет легче им впоследствии, ведь так будет не больно, (пускай сейчас просто невыносимо). Их чувства мимолетные и совсем уж детские, чего греха таить, но почему же так сдавливает груди и как будто в предсмертной агонии заходится робкое сердце? Хината уводит Кагеяму из зала, но только для того, чтобы затолкнуть в ближайший кабинет. Учительская. Секс на школьном столе у них, наверное, самое абсурдное из всего, что могло когда-либо произойти, но кого это волнует? На часах без пяти одиннадцать, выливающиеся в отвратные без трех с каждой ужасной секундой. Окно огромное распахнуто настежь, холодным вечерним ветром веет нещадно, листва шумит без остановки, биение двух сердец пропащих в себе заглушая, со стола слетают документы куда-то, а им и дела-то никакого: они только для себя и только для них двоих, они жгут за собой мосты так пламенно и безнадежно, чтобы в памяти чужой вот так вот ярко и навсегда рубцами кровавыми засесть. С громким стуком падает на пол карандаш, а они целуются — до невозможности глупо, страстно, до одури глубоко и приятно. Хината пятится назад под напором горячего тела напротив и захватывая потными ладонями чужие покрасневшие щеки. Никто из них не улыбается, зато в груди — фейерверки разрываются так пронзительно громко, что хочется кричать, горло срывая, но они душат крики в поцелуе, ластясь друг к другу, возможно, немного ближе, чем положено в последний совместный раз. Кагеяма цепляется за последнюю надежду, сжимая в руках костлявые бока, и льнет ближе, еще ближе, скорее, скорее — а перед смертью-то не надышишься. Он ни на что не рассчитывает, целует до упоения сладко, как никогда, оставляя собственные эмоции на кончике языка и нежной коже чужих алых губ, пускай уже слишком поздно для признаний в вечности. Пускай и больно до посинения, пускай и терпеть уже невмоготу. Пускай и нежный, любимый взгляд все тревоги растворяет в небытие, пускай Хината прижимается в порыве крепче и, запрыгивая, обхватывает цепкими ногами кагеямин торс. Тобио роняет рыжеволосого на стол и еще долго упивается моментом, спускаясь поцелуями к испещренной старыми отметинами шее. Их сносит ураганом и пронзительным потоком мыслей в юных головах. Они целуются с упоением в глазах и тонут, бесконечно тонут друг в друге. Кагеяма целует нежно и впервые для себя не оставляет засосов, собственных меток, впервые для себя так слабовольно отпуская, возможно, единственную веру в эту гребаную жизнь. Хината накрывает лицо рукой, жмуря глаза и сдерживая подступающие к глазам слезы. Нет, он не может все так запросто сломать, нужно сохранять невозмутимость до конца, он же мужчина. (Ах, как же жаль, но кто бы знал, что мужчины тоже умеют плакать.) Кагеяма злится и чужие руки от лица одергивает, гортанно рыча вполголоса: — Сегодня ночью смотри на меня и думай только обо мне и ни о чем другом… И Шое повинуется. Потому что по-другому никогда, в действительности, и не умел. Темноволосый льнет безвольно и наклоняется к шее, широко проводя по ней языком. У рыжего от этого действия — звезды перед глазами и в голове, тонкие пальцы, чужие волосы крепче сжимающие, и тугой узел внизу живота, теплотой наливающийся. Он чувствует чужое возбуждение всем нутром, но ответить на ласки не может — руки то и дело опускаются. Кагеяма не щадит. Стягивает пиджак, откидывая куда-то в сторону двери и в нетерпении срывает рубашку, слыша как швы пуговиц трещат, норовя сорваться (если не сорвались уже), ослабляет хватку на талии, нежно переворачивает на живот и покрывает легкими касаниями губ узкую спину с заметно выступающими позвонками — выцеловвывает каждый, прикусывая и обводя языком, будто бы удержаться на плаву и окончательно не сойти с ума ему помогает только это. Он чувствует как кровь бурлит по телу и как вырывается из окровавленной груди нежное сердце. Он чувствует как тело под ним содрогается от каждого случайного касания холодных рук и отбрасывает тревожные мысли. Он видит и слышит каждый вздох и протяжный стон удовольствия. Он покрывает длинные пальцы вязкой жидкостью, с усилием сжимая собственный член в сладкой истоме и запрокидывает голову назад, лишь бы не кончить раньше времени. — Хината. Хината…Шое… Гребаный Шое… Ненавижу тебя, чертов ублюдок… — слезливо тяжелым выдохом куда-то в шею, и рыжеволосый уже готов отказаться от всего в его пользу, лишь потому что никогда в этот бред не поверит. Он борется со своими сомнениями и зарывается пальцами в чужие, влажные от пота волосы, даря ощутимое спокойствие и оставшиеся крупицы любви, прекрасно зная, что это уже ничем не поможет. По спине катятся горячие капли  слез, но Хината стоически выдерживает, сжимая темные пряди в руке. — Я тоже люблю тебя, Тобио. Ты ведь знаешь это, так? — шепотом в темноте сквозь тяжелое дыхание, и Кагеяма все ему прощает. Лишь потому что по-другому никогда и не умел. — Знаю. Хината улыбается с усилием, чувствуя слабый укус в плечо и легонько похлопывая возлюбленного по макушке. Темноволосый сжимает в руках до посинения, чтобы не отпускать никогда и ни за что, но прекрасно понимает, что между ними по-другому не получится. Образ любимого ускользает, растворяясь в тяжком забытье, Кагеяма не отличает сон от реальности, а парень под ним лишь податливо жмется, разрешая тому все, открывая сердце нараспашку в их последний раз. Смазанные пальцы проскальзывают легко, из груди рыжеволосого вырывается длинный гортанный стон, когда один из них попадает прямиком по простате. Тесные стенки сжимают крепче некуда, Тобио толкается несколько раз на пробу, потираясь стояком меж ягодиц и обхватывая рукой чужой член в попытке обострить накатившие эмоции, а Хинате уже и этого не нужно — с виска опадает маленькая капелька пота, марая чьи-то важые документы, но им плевать. Слишком дорог этот момент, с которым они вовеки не смогут расстаться. Хината до сих пор помнит, как сладко стонал и изгибался под Кагяемой, как медленно и ритмично вдалбивался в размякшее тело горячий член, как проходились по спине невероятные холодные губы. Он помнит, как кончил, заваливаясь вперед с непривычки, подхватываемый любимыми сильными руками. Он помнит все досконально и верно, когда аквамариновые глаза прожигают саму душу, разворачивая лицом к себе. — Пора? — Пора. Шое приводит мысли в порядок после оглушительного оргазма, надеясь, что Тобио сейчас делает тоже самое, а не испепеляет его чертовым внимательным взглядом, который он когда-то так сильно любил. Звезды на небе качаются и задорно смеются, готовые сорваться в любую минуту. 23.59 — Нам нужно расстаться. — Согласен. Он не позволяет себе плакать. Только не сейчас, когда все только начало приходить в себя, а боль отчаянно клокотать в груди сильнее с каждой секундой. — Я люблю тебя, Хината Шое. Вдох. —  Я люблю тебя, Кагеяма Тобио. 00.00 — Спасибо тебе за все. (И, наверное, Хинате совершенно не стыдно надрываться в одиночку в темном кабинете, собирая свою любовь по кусочкам, и не слышать звук удаляющихся по направлению к крыше шагов и невероятного крика отчаяния того, кто подарил ему мир по-другому.)

***

Шое просыпается с темными кругами под глазами и плетется в ванную. Сестренка звонко стрекочет над ухом, заставляя устало улыбаться и шутливо журить за то, что «вообще-то братик устал из-за вчерашнего выпускного и пора бы, Нацу-чан, уже перестать так резво носиться по квартире». Мама кличет с кухни на завтрак, попеременно с этим комментируя какое-то глупое ТВ-шоу на тему замужества, и рыжеволосый натягивает на себя первую попавшуюся худи с черными свободными джинсами под ней. Мама недовольно склоняет голову, и Хината знает, что она, должно быть, догадалась, но его не касается. Он берет из нежных рук помятые купюры и спускается на крыльцо, втягивая носом прохладную свежесть летнего утра. Магазин в двух кварталах отсюда. Мясные булочки, яйца, рис и молоко. По крайней мере, ему будет чем заняться оставшиеся двадцать минут. Он ловко перепрыгивает через ямку, взбираясь на небольшой мостик и перевешиваясь вниз, задумчиво наблюдая в отблесках воды свое расплывчатое отражение. «Ты жалок» — вторит ему небо, растворенное в глади воды, но он игнорирует его, переводя взгляд на бьющий родник неподалеку, и усмехается. «Забавно, но я мог бы согласиться» Поднимает голову, встречаясь взглядом с чьими-то совершенно пустыми сапфировыми глазами, в которых догорающими огнями читалось все то, что было ему когда-то нужно. Кагеяма сжимает пальцами ручки спортивной сумки на плече и почти не смотрит на Хинату — сил нет, и отказывается делать шаг вперед, будто все, что было между ними вчера вдруг взметнется в воздухе, захлестывая в бушующие воспоминания о тех моментах, когда они все еще могли все исправить. Утро пахнет свежестью и мятой. Кагеяма хмурится на чужую улыбку. — Доброе утро. Хината делает решительный шаг вперед. Тобио понимает, что это конец, и сквозь зубы улыбается в ответ. — Доброе. И проходят мимо, будто и не знакомы. А за ними поленья мостов прогорели и все карточные домики давным-давно уже растоптаны. А за ними — счастье, которое упустили бессовестно за жертву. А за ними — все то, что они добровольно оставили гнить на обочине. А перед ними — долгая и, наверное, счастливая взрослая жизнь, полная приключений и глупой веры в новые встречи. А перед ними — нежная улыбка сквозь бьющие слезы когда-то родного человека в голове и воспоминания. Воспоминания, которые не вырежешь и тесаком, не выжжешь так просто из сердца. Воспоминания, которые необходимы, как свежий утренний воздух, как закаты и рассветы, как уют и тепло, как еда и чистая вода. Воспоминания, от которых им никуда уже больше не деться. Хината сжимает документы в руках, направляясь в багажное отделение, Кагеяма — ручку дорожной сумки, провожая взглядом пейзажи за окном. Они не вместе и не рядом.

“Но, возможно, когда-нибудь все будет по-другому. И они непременно будут верить в лучшее.„