everytime

кагеяма не расстроен. просто собирает себя по осколкам., а ему ведь, в действительности, и незачем расстраиваться. ничего не случилось. просто дождь и гроза. как тогда. просто смысла уже нет., а он ведь, в действительности, не горюет. не плачет и не кричит, ранено, как истекающая кровью птица. просто голос уже сорван, а все чувства притупились., а он ведь, в действительности, забыть не может. глаза, руки теплые, нежные, призрачные забыть не может, улыбку, бесконечные поцелуи и запах капкейков по утрам. просто в память врезалось настолько, что сил бороться уже нет., а он ведь, в действительности, вспоминает, как хорошо было тогда, когда все еще не пошло наперекосяк. когда был смысл просыпаться по утрам, когда был смысл жевать эти треклятые капкейки и дышать — дышать, что есть мочи, в наслаждении заходясь, в счастье утопая. просто «как тогда» уже не будет, и остается только жалеть. , а в его жизни, в действительности, ничего толком-то и не изменилось. все та же работа, глупый круглосуточный неподалеку от родной многоэтажки и дом, милый дом. в котором находиться сейчас гораздо сложнее почему-то. просто потому что он хранит в себе слишком многое для обычной бюджетной квартиры, и было бы легче, не напоминай он об этом так четко и будто бы специально. кагеяма не влюблен, и другом хинате не был никогда. рыжеволосый пришел на все готовое, — приживалкой, — жизнь разнообразил лишь и исчез бесследно. как и должен был. как жаль что только сейчас в глубине души тобио может это признать. кагеяма не скучает, и, наверное, оттого и не грустит — незачем. глупо и по-детски., а он же все-таки взрослый мужчина. тридцатый год ведь уже. (пора бы уже давно повзрослеть) и плевать, что рвет изнутри нещадно, будто кислоты заливши. хината не был злопамятен, умел прощать грубости и игнорировать плевки яда в душу, немного, правда, обижался, но на контакт шел всегда первым (пускай и на голые острые колья грудью наталкиваясь). кагеяма нисколько не сожалеет об этом, не винит себя и не считает погасшее солнце проблемой, ведь эта тьма, та, что вокруг него, — его дом и личное пристанище; он жил в ней до хинаты и проживет после. и неважно, что потеряв солнце, даже слепец откажется от жизни, которую после теплых лучей и жизнью-то назвать нельзя. кагеяма любил тело хинаты, такое удивительно хрупкое в его крепких жилистых руках, любил изгибы спины, любил осиную талию и неширокие плечи. любил целовать, разливая красные пятная по нежному телу, любил кусать и вбиваться до изнеможения, до звезд в потемневших глазах. любил забивать на рыжеволосого, бесцеремонно скидывая с себя и уходя в ванную, любил возвращаться и стоять под дверью, вслушиваясь в приглушенные всхлипы за стеной, и убеждать себя в том, что обязательно исправится. чтобы забыть об этом на следующее утро и продолжить забивать. кагеяма никогда не признает, что скучает. что, возможно, это был не только секс по обоюдному согласию, и, возможно, они могли бы даже стать друзьями при других обстоятельствах. что ему грустно вечерами и порою такая тоска нападает, что впору застрелиться и вернуться в то время, когда хината с улыбкой возвращался домой с университета и готовил простецкий ужин. да он и готовить-то не умел толком, что уж говорить, по какому поводу тобио вообще переживает? нашел что вспомнить. вот только сердце болит и взрывается фейерверками. кагеяма просто идет вперед и не задумывается. привязываться — сложно, а терять — в разы сложнее, ему это не нужно, все это — так, абсурд, сущая несуразица. он не страдает бессонницей и не вспоминает. ни через месяц, ни через год, ни даже через пять лет. потому что все, что было между ними — лишь глупая детская игра, которая его уже ни капли не волнует. (и неважно, что, приходя после работы, он садится в полной темноте, утыкаясь взглядом куда-то на колышущиеся от ветра занавески, и думает о том, что почему-то все должно было быть иначе. нет, он все еще не плачет и не горюет. просто где-то под сердцем кошки скребут и воют неустанно, что плакать хочется., а он и плакать-то, дурак, не умеет.)