Детский С.Ад

      Два дня Иван Дмитриевич прятал глаза, краснел и выглядел как монашка, впервые обнаружившая в своей постели бравого гусара. Ну или Степочка, когда Федя опрокинул на его альбомчик сок, а Сема защищал. Хлопал глазками и смущенно алел кончиками ушей.       Янко Петрович посмеивался. В непривычной тишине со стороны «законной» личной жизни в голову лез не то чтобы всякий бред, но периодически захаживали тараканы с большими чемоданами опасений и всевозможных версий. А потом в садике начало происходить что-то странное.       Во-первых, уволился Роман Александрович. Просто так, зашел одним ясным и очень теплым утром в сонную группу, где воспитанники занимались художественной росписью кашей по тарелке и соседям, улыбнулся, лукаво и немного грустно поблескивая глазами над стеклышками пижонских очочков, и позвал воспитателя на минутку в коридор. Инара Львовна неодобрительно поджала губы. Янко Петрович притворил дверь, дабы не смущать и не отвлекать без того встрепенувшихся «кашехудожников».       — Хотел попрощаться лично, молодой человек, — эскулап протянул воспитателю руку. — Берегите себя и будьте осторожны.       Янко Петрович смотрел вслед, крутя в руке авторучку, отобранную у Степы. Следующим сменился состав охраны. Давно примелькавшиеся лица пропали, вместо них у дверей дежурили неулыбчивые мордовороты, провожавшие воспитателей недобрым прищуром. До каникул оставалось две недели. И они обещали стать не очень-то веселыми.       Дети как ни в чем не бывало буянили на прогулке, развлекаясь перестрелкой из жеваной бумаги и попытками заставить песочных бабочек и единорогов летать. Летать бабочки и единороги в целом виде отказывались, тогда кто-то умный — подозревали, что Алеша — предложил мочить песок водой. После чего песочные бомбы полетели, разумеется, в соседнюю группу. Гвалт, крики, попытка прорыва. Боевые действия грозили затянуться, но Иван и Янко сумели первых диверсантов завернуть, вторых отвлечь, а третьих, оголтело несущихся напролом, переориентировать на игру в мяч. Так что пострадала только очередная клумба, немного изгородь и штаны Ивана Дмитриевича, самонадеянно решившегося выйти на прогулку с детьми в светлых джинсах. Наивный.       Крики ярости сменились криками бодрости, тетя Клава беззвучно обматерила обоих «нерадивых», не умевших приструнить всего-то ничего детей, и принялась обихаживать клумбу. Янко Петрович присел на лавочку, рассеянно поглаживая бок телефона.       — Не звонил? — Иван Дмитриевич присоседил зад, козырьком приставил руку ко лбу и разглядывал: двое из его группы просто пытаются оторвать задник у беседки или еще и успешно принакрыться им? Пока деревянные рейки держались.       — Кто и кому? — прикинулся дурачком воспитатель, и коллега покраснел.       Вздохнул, поерзал. Мимо пробежали Сема и Миша: рыжий кудрявый тащил за хвост какое-то неподдающееся опознанию животное, купанное в ведре тети Клавы, а вихрастый рыцарь пытался это чудо природы отобрать, пока купать не пришлось самого Мишу. Илюша сосредоточенно крался к ярко-розовой формочке, улетевшей к ограде, а Николаша тащил палку — снимать сокровище с ветки.       Иван Дмитриевич попытался перехватить Мишу, но тот ловко увернулся, продолжая путь. Зато об мужчину споткнулся Сема. Янко Петрович быстро прыгнул вперед, поймал рыжего сорванца, развернул на сто восемьдесят, придав ускорения. А там уже Сема справится.       — Кофе вечером будем пить? — внезапно спросил Янко, снова усаживаясь на лавку.       Иван бросил на него исподлобья облегченный взгляд.       — Будем, у меня есть булочки с корицей.       — Какая гадость, — воспитатель ухмыльнулся. — У меня есть с повидлом.       — Тогда как обычно, после отбоя?       На том и порешили. В тихий час Янко Петрович пробовал попереть против истины: дозвониться до вероломного директора. Не смог. Слава тоже не брал трубку. Без изменений. Иван Дмитриевич, не целясь, попал куда надо. Выходов было два, даже три. Но последний — это на самый крайний, когда уже в затылок дышать станут.       Полдник прошел с переменным успехом, погода резко поменялась, с ней — и настроение детей. Нестройный хор ноющих обиженных, в группе запертых, гулять не выпущенных. Янко Петрович усадил всех рисовать цветными мелками. Гоша просил краски, Степа поддерживал, но воспитатель проявил твердость. Никаких красок — мелки и карандаши. Зато рисовать можно что угодно. Например, буквы. Тому, кто правильно напишет свое имя, полагался приз — пластилин. Учитывая, что после некоторых экспериментов с замазыванием двери в спальню целиком этой самой субстанцией, пластилин выдавался порционно и считался за сокровище, разговоры быстро прекратились… то есть начались крики и споры, когда на всех не хватало красного-зеленого-синего-желтого карандашей. И только Степа, презрительно наморщив нос, рисовал простым, время от времени поправляя что-то стеркой.       За окном нахмурилось серьезно, небо уже не просто плакало — ревело навзрыд и завязывать не собиралось. Напротив, светло-серые облака сменились черно-свинцовыми, наползли и погрузили яркий майский вечер в полутьму.       Инара Львовна, хлопотавшая приготовлением к ужину, удивленно констатировала, что большая часть группы усиленно трет глазенки и сопатит на предмет прикорнуть прямо на локоть носом в рисунок. А Гоша и вовсе спит, свернувшись на диване у воспитателя под боком.       — Что же они будут делать ночью? — резонно вопросила женщина. — Янко Петрович, они же повскакивают в пять утра! И что будете делать?       — Там и разберемся, — философски пожал плечами воспитатель.       Его самого клонило в сон, но мужество и групповое свидание с кофе и Иваном Дмитриевичем держали глаза открытыми.       Вопреки предсказанием нянечки, дети утыкались в кровати с рекордной скоростью. Даже близнецы — без проказ и попыток устроить переворот пола и потолка в душевой. Федя заикнулся было про сказку, но быстро увял, не дотерпев даже до момента, когда воспитатель перелистнет первую страницу.       Николаша сонной тучкой проверил собранные рюкзачки, только после этого забрался под одеяльце и почти сразу отрубился. Янко Петрович вздохнул, глядя на это. Интересно, через сколько ребенок перестанет ждать каждую минуту гадости от судьбы и взрослых? По словам Ивана Дмитриевича — никогда, учитывая предполагаемое будущее. И все же, что задумал Венцеслав Альбертович?       Воспитатель покачивал ногой, приглядывая за спящими детьми. Не верилось, что все банально и просто. Зная директора, он если и устроит аукцион, то провернет все так, что никто даже и не узнает. А здесь информация разошлась широко и далеко.       Не найдя путных ответов на бесконечные вопросы, Янко Петрович решил пока следовать философии бревна — плыть, куда течением несет. Просто аккуратнее за кусты на берегу цепляться.       Иван Дмитриевич сидел на диванчике в полутемной игровой и пытался что-то набирать в телефоне, хмурился, кусал губу и подергивал коленом. Нервничал, одним словом.       — Что стряслось? — логично спросил воспитатель, падая на упругое сиденье, мягко под ним вздохнувшее.       — Ничего, просто не могу нормально с шефом поговорить, он все время занят, — выпалил Иван, ойкнул, спохватившись, и сунул телефон в джинсы. — Я своих оставил на радионяне. В коридоре перегорела лампочка, поэтому либо мы сидим в темноте, либо оккупируем одну из комнат отдыха.       Сравнив степень опасности от попыток проснуться в обеих группах, они дружно избрали комнату младшей. Все-таки Иван Дмитриевич колдовал совершенно волшебный кофе. Янко Петрович вдохнул пряный, сдобренный цитрусовой ноткой аромат и блаженно замер.       — Так что случилось? — откинувшись на спинку дивана, повторил он вопрос. — Не просто же так ты с шефом решил поговорить.       Иван Александрович подавился кофе, закашлялся, меняя цвета, как Индикатор из мультика про Алису. Правда, фиолетовым в крапинку он стал и без постукиваний. Янко Петрович сжалился, погладил по спине, помогая расслабиться и начать дышать нормально. Спина под ладонью оказалась податливая, выгнулась, вздрогнув явно уже не от кашля.       — Не знаю, что случилось, — признался Иван, когда обрел способность выражаться через рот, а не в спектрально-красочном формате. — Не отвечает, телефон выключен.       Какое совпадение. Янко Петрович про себя хмыкнул, поставив зарубочку на могильном кресте директора.       — Ну и черт с ним, с начальством, сейчас тут есть кофе и тишина, — воспитатель вытянул ноги на столик.       — …ты, — замялся с романтическим позывом Иван.       Янко глянул на него остро, ухмыльнулся и промолчал. В конце концов, сейчас внимание — отличный бальзам на все, что там себя чувствует ущемленным и недолюбленным. И чем, собственно, Иван Дмитриевич отличается от Венцеля? Остановимся на сотом пункте, это ясно. Но всецелом — ничем. Так же хочет использовать, так же густо мешает симпатию и задачи. Разве что не меркантильно и холодно, а просто по велению внезапно за что-то в Янко Петровиче зацепившегося сердца.       — Почему ты так смотришь? — коллега заерзал.       Янко Петрович снова ухмыльнулся и потянул его к себе. Голова не закружилась, желание послать все к черту, чтоб не осталось ничего, кроме партнера, не возникло. Но было приятно. Иван легко отзывался, послушно следовал, куда вели. Даже увлекся и перехватил инициативу, попытавшись опрокинуть на диван. Воспитатель едва успел отставить полупустую кружку. И отобрать почти полную у Ивана Дмитриевича. Теплые руки забрались под футболку, Янко Петрович фыркнул. Осторожные прикосновения, нежные. Видя, что объект приложения усилий и страсти не особо сопротивляется, а если уж откровенно — послушно лежит, отведя колено в сторону и позволяя лечь на себя, Иван Дмитриевич решил закрепить успех. Стащил футболку, пробормотал что-то неразборчивое, заалев ушами. Штаны во время возни с Янко Петровича сползли аккурат до честного слова, показав, что оно заинтересовано, вполне бодро и дальше придется все расстегивать — сползать некуда. Иван Дмитриевич сразу в бой бросаться не стал, решил начать с отвлекающего маневра. Погладил по груди, исследуя впуклости и выпуклости. Воспитатель шумно вздохнул и прикрыл глаза. Баловство, честное слово, но баловство мягкое, приятное.       Янко Петрович расслабился, поглаживая волнистые распушившиеся волосы склоненной головы, иногда спускаясь на шею или задевая щеку. Зацепил большим пальцем губы, отвлекая от ласки. Иван поднял взгляд. Готов, птенчик. Зрачок расширен, глаза обдолбанные. Поплыл. Даже завидно. Сам воспитатель плыл так только в одних руках.       Ухватив за плечо коллегу, Янко Петрович ловко перестроил композицию, уложив его на диван вместо себя. На пол полетел джемпер. Под ним обнаружилась (святая невинность) тонкая светлая майка. Янко Петрович горячо подышал в солнечное сплетение и надавил языком на сосок, пытавшийся прорвать ткань и высказаться по поводу невнимания. Иван Дмитриевич хрипло застонал, спохватился, зажал себе рот рукой и закатил глаза. Ткань быстро промокла, оставалось только легко подуть и слегка даже не прикусить, прижать зубами. Ивана подбросило.       Свободные спортивные штаны стали несвободными. Янко Петрович распустил завязку, нырнул рукой внутрь, оттянув резинку белья, и сжал до нужного состояния, когда в ладони плотно, но скользит.       — Не…       — Расслабься, — мягко фыркнул Янко Петрович на попытку бунта и принялся за дело, аккуратно, не торопясь, но целенаправленно и без остановок.       Все-таки есть особый кайф, когда доводишь человека до потери контакта с реальностью. Янко Петрович оценил. Иван красиво выгибался, пытался сам себе помочь, вцепившись в ласкающую руку, вздрагивал. Под стянутой майкой остались капельки пота на груди и животе, тяжелое дыхание и едва сдерживаемые стоны. Янко Петрович наклонился, придавив его, поцеловал, позволяя ухватиться за плечи, оставить следы. Легкие, едва заметные. Но все же.       Очухивался Иван Дмитриевич долго. Лежал, загнанно дыша в спинку дивана, отходя от оргазма. Янко Петрович успел подержать себя в руках, налить кофе и распахнуть окно, впуская холодную, мокрую ночь в комнатку.       Трубка никак не раскуривалась, на улице лило как из ведра.       — Янко? — Иван кое-как поправил одежду, медленно поднялся.       — М?       — Ты… спасибо.       Воспитатель тихо засмеялся. Ну правда, святая наивность. Обнять и спать рядом с собой положить. Как кота. Интересно, он бы смог? Спать с таким постоянно? Уютно обнявшись, прижав к себе. Не выкарабкиваясь из-под тяжеленной руки, или проваливаясь в сон, как в беспамятство, потому что в голове плавает туман, а все мышцы ноют от перенапряжения. И никакой определенности.       Янко Петрович вдруг осознал, что несмотря на все, он ежедневно, почти как Николаша, ждет, когда его отдадут. Ну, не отдадут, но придется собрать рюкзак и уйти самому куда глаза глядят. Это придавало остроты, это же и пугало порой. Потому что минное поле.       — Замерзнешь, — Иван накинул на Янко Петровича свой джемпер.       — Лето почти, — отмахнулся больше от мыслей, чем от беспокойства воспитатель. — Хочешь в гости в субботу к нам?       — Можно?       — Можно. Только предупреждаю, у меня филиал детского сада.       — Я видел, — кивнул Иван Дмитриевич. — Но вроде они меня еще сжечь не пытались, только утопить и грязью забросать.       — Вот и подкинешь им шанс исправить ситуацию.                     По странному стечению обстоятельств большинство детей забрали в четверг вечером. В пятницу в группе бесилось всего шестеро: помимо «собственных» детей Янко Петровича, еще Степа и Гоша. Оба — страшно недовольные с самого утра. Гоша сильно подозревал, что «соседский надзиратель» плохо влияет на его воспитателя. Отвлекает, заглядывая, когда Гоша уже вот-вот забрался на колени под предлогом почитать стишок или помочь с раскраской, или приходит с пирожками вечером. Зачем он приносит свои пирожки? Гоша, по примеру Семы и Коли, запасся. А Степа мрачно черкал на стенке за креслом-мешком черным карандашиком и тщательно замалевывал что-то похожее на виселицу. Все потому, что сонный Илюша упал на ровном месте и как обычно содрал локоть. Не себе, а Семе — падал-то он на него. Степа мрачно пыхтел, хотел даже приложить подорожник, но не дали. Инара Львовна — нехорошая женщина, явно в сговоре — увела Семена в другую комнату, мазать зеленкой и заклеивать пластырем.       Прощание на выходные проходило на высокой, громкой и очень недружественной ноте. Стоило за Гошей закрыться двери, а возмущенным воплям поутихнуть, зашел Иван Дмитриевич, собранный и готовый ехать, судя по сумке и наброшенной куртке поверх приличной рубашки. Зря он был так самонадеян, рубашку, конечно же, сразу испачкали.       Николаша подергал воспитателя за штанину:       — А он поедет с нами? — пальчик ткнул в пытающегося удержать лицо Ивана Дмитриевича.       — Да, погостит, поможет присмотреть за вами. Все нормально. Кайса мы заберем, места всем хватит, пусть и тесновато.       — А где он будет спать? — громко поинтересовался Мишенька; Илюша тут же обернулся.       — На диване, — Янко Петрович вздохнул и уточнил: — В кухне. Кто сейчас не начнет собираться, останется в садике до понедельника. Без еды и сказок.       — Ой! — кудрявые сделали вид, что страшно напуганы, и помчались натягивать яркие курточки-ветровки.       Сема и Николаша не торопились — они-то давно собрались и даже провиант распихали.       Иван Дмитриевич неожиданно лукаво улыбнулся, понижая голос:       — На диване в кухне? — уточнил он.       — Именно, — повел бровью Янко Петрович. — Хотя можем махнуться, я сплю в кухне, а ты на диване в гостиной. Как раз к семи прибегут здороваться.       Улыбка Ивана слегка поредела.