airplane

(troye sivan — talk me down)

I wanna sleep next to you But that's all I wanna do right now

      9.47. Чонгук открывает глаза. Уже третий раз за последние три часа — досыпает. Досыпает, сжимая темно-синюю джинсовку и сумку ей под стать в плотном кольце рук. Зарывается носом в жесткую ткань — глубоко вдыхает. Неосознанно-инстинктивно. Дымная сухость древесной травянистости. Терпко. Так подходит к августу. И ему. Чонгук думает, что не смог бы вернуться в квартиру в одиночестве, где этот запах стоит еще плотнее. Где от него не скрыться. Боится даже не этого — страшно, что однажды больше его не почувствует. Ни сердца, ни одной ноты. Держит крепче.       Разговоры — это не про них. Все еще. Юнги нужно вернуть свой багаж, Чонгуку — хоть крупицу сна, им обоим — пару тысяч нервных клеток. «Легкая передышка» длительностью в еще пятнадцать часов.       10.05. Мин в спешке хватает со столика очередной стакан кофе и чонгуков рукав толстовки, явно намереваясь покинуть это осточертевшее обоим здание. Просто хочется домой. Младший даже не думает забрать чемодан — откусят обе руки по локоть: «Я могу сам». Не сомневается. «Сам» Юнги может даже слишком многое. Кроме вопросов. «Совсем нет» — ответы. Но Чонгук все-таки рискует — самое страшное уже случилось.       — Юнги, почему ты… — «вернулся?», «уехал?», «бросил меня?» — в это «почему» можно уместить слишком многое.       — Ты на машине? — вызывает лифт — парковка. Подземная. Были и желали, чтобы всё и они оказались именно там. Каждый по-разному, одинаково — отчаянно.

I wanna hold hands with you But that's all I wanna do right now

      10.20. Чонгук ведет. Но не в этой молчаливой борьбе, несмотря на то, что силы сейчас на его стороне — физические. Мягко сжимает руль, представляет — узкие ладони. Перед глазами — алеющие губы перьевые облака. Сумеречно-тепло. Суховато-южный ветер, врезающийся в лобовое так, как врезается в память нежная открытость острых колен. Знаки и рекламные щиты. Щиты, которыми отгородился такой близкий, но недосягаемый сейчас Мин Юнги. Прячется, вжимаясь в угол между дверцей и спинкой. Прячется, закрывая глаза — устал. Чонгук наступает так же неожиданно, как наступили на него несколько часов назад.       — Юнги, так почему…       — Заедем за вином, — сонно-хрипло бурчат куда-то в толщу джинсы, накинутой для маскировки. Видит лишь боковым зрением, сбавляя скорость. Нужно отдохнуть.       Санджовезе-мерло. Слаб перед слабым. Но ему плевать на все. Потому что Мин Юнги плевал тоже. Потому что Мин Юнги лежит в кресле гораздо менее мощной чонгуковой машины. Прячется внутри, мерно дыша чонгуковым парфюмом. На пути к все-еще-их дому. Чонгук чувствует только спокойствие. Они не должны были.

home is just a room full of my safest sounds

***

(troye sivan - touch)

Glow is low and it's dimming And the silence is ringing And I can almost feel your breath I can almost feel the rest

      1.19. Нет никакого смысла включать свет. Юнги скидывает куртку прямо на пол, совершенно игнорируя его степень чистоты у порога, оставляя там же чемодан. Сразу на кухню — за штопором. Непоколебимость и спешка в противовес хрупкой замедленности. Меняются.       Чонгук опирается бедрами о столешницу, залипая взглядом на множестве фонарей за окном, угасающих по мере приближения к глубине ночи. Проваливается туда же — в тишину, в багровую кровавость бокала, втиснутого в руки. Им нечего сказать друг другу прямо сейчас. Обволакивает, заставляя слышать каждый свой-чужой вдох-выдох. Почти умиротворенно. Теплота сухой травянистости мешается с пряностью алкоголя на влажных губах. Кисло-сладко.       — Юнги…       — Я заказал доставку на 3.00.       Не поворачиваются друг к другу, соприкасаясь плечами. Мягкая усмешка прямо в бокал — Чонгук вслепую тычет в кнопку «play» музыкального центра. У них все только начинается.

Night is young and we're living Hands move, moving steady, And the time is moving slower I can feel we're getting closer, closer

      Чужая голова аккуратно укладывается на плечо, пока холодные пальцы легко проходятся по внутренней стороне предплечья к ладони в невесомости касаний, оглаживая каждую выступающую жилу-вену, пересчитывая родинки, расположение которых бережно сохранено в памяти. Юнги трет широкое запястье, втираясь под кожу заново — еще крепче, смешением запахов. Тянет за талию — к себе, вырывая его из трясины чувственности, в которой увязли оба. Перехватывает руку — пара шагов назад, Чонгук накрывает лопатки — слепо следует. Просто переступают с ноги на ногу. Переступают через себя. Через проблемы. Через все, что когда-либо было кирпичиком в стене между ними. Аккуратный нос утыкается в неглубокую ключичную ямочку на деликатном повороте спонтанного танца вправо. Жмется щекой к витиеватости мягких иссиня-черных волос. Рушить стены «между» приятнее, чем тех, кто «за».       1.32. Все в тягучем «слоумо». Пробирается пальцами под несколько болтающихся на личной эстетике полосок кожи, расстегивая клепки. Ближе и ближе. Обнажает вместе с запястьем тысячи нервных окончаний. Руки Юнги — безумно чувствительные и чуткие. Чонгук Юнги тоже без ума чувствителен. Впечатываются бедрами в гарнитур.

Standing in the eye of the storm My eyes start to roll To the curl of your lips

      Чонгукова рука зажата между остротой угла поверхности и чужих поясничных позвонков. Спасает от столкновения. Не спасает от столкновения глаза-в-глаза. В предплечье врезается древесный скол, во взгляд — опьяненная ухмылка. Никто из них не сделал больше пары глотков.       — Юн… — подбородка цепко касаются чужие-родные пальцы, требовательно-мягко опуская вниз, неумолимо приближаясь.       — Заткнись и целуй меня, — неизменно прямолинеен в своих желаниях. Неизменно-беспрекословно.       Юнги почти режется об остроту линии челюсти, размазывает по скулам приятную прохладу, в противоположность — горячее влажное дыхание. Такие совместные мучения приятнее прошедших порознь. Чонгук целует — ведется. Как ведется всегда и практически везде. За Юнги невозможно не вестись. Не ходить за ним по квартире, чтобы просто сидеть рядом. Не спешить за ним в редкие вылазки по магазинам торгового центра. Не носиться за ним из кухни в спальню, требуя вернуть мышку, потому что это был ну-совсем-последний матч. Не бежать за ним через аэропортную толпу. Не тянуться к нему никогда не было возможным для Чонгука.       Целует, зафиксированный в двух самых приятных тисках — крепко сжимающих пальцах по обе стороны лица. Целует, скользя ладонью по шее — к мочке уха. Бережно растирает, не минуя тонкий хрящ. Целует, подхватывая под бедра. Смотрит снизу, поднимая на столешницу.       Целуют его, натянув на кулак толстовку. Целуют, свысока, заставляя вставать на носки. Целуют, обездвижив и торс. Мин Юнги касается тонкой кожи век в самых уголках, кажется — щекочет нутро, перебирает его волосы, кажется — струны натянутых нервов. Чонгук подцепляет одну из пустот в темной ткани джинсов, оглаживая каждый костяной выступ колена, пока по его губам мажут прохладным от винной вязкости языком.       — Я так хочу тебя, Юнги, — голос будто после пробуждения — прорезается постепенно, невольно создавая акцент на звуках любимого имени. Озвучивает то, что всегда было негласным. Оба чувствуют, как по загривку будто бы проводят кусочком льда.

My mind's gone on running My hands cut loose Yeah, but there's no need for answers Just the things you gotta do

      1.57. Короткие вдохи в перерывах между «сбором» каждого угла, дверной ручки, фоторамки, которыми разлинованы стены длинного для них коридора. Несколько отправляется на пол с глухим треском, цепляясь за капюшон чонгуковой толстовки, вжатой в них вместе с ним.       — Снимай эту чертову толстовку, — недовольно шипит, хрустко продавливая ступней какой-то незамысловатый пластмассовый пейзаж, оставленный прошлыми владельцами, — сейчас.       — Она твоя, — один из крупных провалов Мина в интернет-шоппинге, который впоследствии поделился на два, как и этот безразмерный даже для младшего предмет гардероба.       — Толстовка моя и ты то… снимай, — не договаривает, никогда не договаривал. Не договаривал и о том, что за этим «футляром» трудно было разглядеть узость талии с мягким очертанием пресса, пересчитать рельефные ребра, проследить за путями-дорожками выделяющихся вен, ведущих прямо к тотальной катастрофе — плотности мышц, перекатывающихся под кожей плеча прямо сейчас, пока Чонгук избавляется от мешающей ткани. Он ни за что не хотел бы этим делиться.       2.01. — Я сейчас упад…       — Чонгук, заткнись.       Юнги наступает младшему на пальцы, путается в своих и его ногах, норовя столкнуться лбами и пожалеть об этом ближе к утру. Очередное соприкосновение губ выходит смазанным, дерганным — Чонгук все боится оступиться и потянуть обоих на пол до жесткого поцелуя с паркетом. Юнги целуется жестче. Голоднее. Торопится. От нехватки ощущений. От нехватки времени, Чонгука и себя. Солгал бы сказав, что не умеет скучать по близким. Пытается лгать. Выходит, вообще-то, слабо.       Добираются до кровати с трудом: в бесконечных попытках не упасть и не опуститься на пол по собственному. Дыхание Чонгука становится пыткой аудиала, когда его внутренние стороны колен касаются изножья кровати. Юнги, вообще-то, аудиал.

And I need you to trust That I'm lost and we must Get past all these rules We must choose To reach out and touch

      2.06. — Гук, - шепчут в ухо, обхватывая за плечи. Мягко разворачивают податливую фигуру, касаются закусанной губой седьмого шейного позвонка — холки.       Чонгук спиной ощущает копошение. Парой секунд позже наблюдает за полетевшим мимо кровати свитером. Кожей чувствует чужую впалую грудь, плоский живот, тазовые косточки — дергает головой вбок, нетерпеливо. Подушечки пальцев мучительно-медленно скользят по грудной клетке, очерчивают реберные дуги и напряженные на длинном выдохе мышцы пресса, останавливаясь на кромке джинсов низкой посадки. Руки Юнги помнят наизусть не только множество композиций. Каждый еле-заметный шрам от падений, каждое скопление пигментных пятен, рассыпанных по телу младшего под стать ему — хаотично, каждый особо чувствительный узел нервных окончаний, скрытый от кого угодно, но не от него. Он помнит Чонгука целиком. Помнит, даже если больше всего желал забыть.       Расстегивает пуговицу, выдыхая в трапециевидную мышцу. Срыв покровов. Один за другим. Толстовка осталась в коридоре, как и любые сомнения. Свитер — за кроватью, вместе с какими бы то ни было мыслями. Пара джинсов — в стороне, как и последняя защита оголенных нервов на смуглой коже, сливающейся в контрастное одно с нетипично-бледной.       2.15. Разогретые пальцы едва уловимо касаются поясничных ямочек — Чонгук вздрагивает, чувствуя коленями каждый паркетный стык. Опирается локтями и грудиной о кровать, выдыхая так судорожно, будто ловит легкую лихорадку, отдающуюся в напряженных бедрах. Мыслями упрямо возвращается в прошлое, пока Юнги почти втирается в каждый позвонок в неконтролируемой нежащей слабости, в безумном желании забраться прямо под кожу, если бы это было возможным, — сходятся лопатки.       — Медленно вдыхай через нос, — Мин сжимает упругую ягодицу — неосознанно сжимается и все тело. Исправляется, успокаивающе оглаживая внутренние стороны бедер, почти не срываясь на продавливание мышц до лопающихся кровеносных сосудов. Черт, как же давно он не был снизу.       Чон чувствует свое сердце, нервно пульсирующее где-то на уровне кадыка, загоняющее пульс и дыхание похлеще получасового бега на максимальной скорости, когда прохладно-скользкие пальцы касаются тугой ложбинки между упругих ягодиц.       — Мне нужно, чтобы ты поверил мне, — нотки хрипотцы объемным звуком отбиваются от светлых стен, заставляя сознание на репите прокручивать искреннюю во всех смыслах просьбу.

Чонгук в его руках такой пластичный и отдающийся.

Юнги сверху, над ним, такой трепетный и отдающий.

      Жмурится, чувствуя первый палец. Не по одну и не по две фаланги — целиком. Жмурится, чувствуя россыпь изнеживающих нутро и изживающих любое напряжение поцелуев, попадающих на каждый второй сантиметр кожи. Задыхается на каждом уверенном поступательном движении. Захлебывается волной чувств уже сейчас, даже не думая о том, как переживет дальнейшее. Физически ощущает, как краснеют уши до легкой остроты верхнего хрящика, ощущает чужую легкую улыбку в лопатки. Юнги дышит так же надрывно и горячо, еле выдерживая ежесекундно нарастающее под влиянием неровно-медленного дыхания снизу желание.       Юнги не настолько сильный. Юнги не может ждать слишком долго — и так слишком многое прошло в пустом ожидании. Юнги не может. Но может — постараться. Выбить побольше рваных выдохов через прочно стиснутые зубы — мышечная память гораздо крепче обычной. Меньше —дискомфорт, крупнее — дрожь в каждом из них.       Разводит шире сильные ноги — Чонгук бы все сейчас отдал за глоток холодного вина, чтобы хоть как-то разбавить плотную духоту, сконцентрировавшуюся вокруг будто в намерении удушить их по очереди, иссушив сначала открытые губы, а потом — дыхание. До самого конца. Из глотков достаются только бесчисленные крупные порции воздуха, не успевающего задерживаться в легких надолго, как не задерживается на одной скорости и уже-двух пальцах Юнги, как не собирается больше оставаться в безмолвном оцепенении никто из них.       Хрусткая вогнутость широкой поясницы на каждый пластичный сгиб внутри. Чонгук чувствует себя странно — не чувствует вообще, только бесконечно-неизменную кипяточность собственной кожи, мешающуюся с уколами ледяных мурашек. На каждое соприкосновение выгибается неестественно, цепляется за гребаное одеяло — спасательный круг, абсолютно никак не спасающий от ловких рук, доводящих его до полной бессознательности. Ему давно уже хватило. Хватило становящихся все увереннее толчков. Хватило скребущих по низу живота ногтей. Хватило каждого поцелуя-укуса под лопаткой. Хватило ощущения чужого-своего подергивающегося в отсутствии хоть какой-то выдержки члена. Еще немного и он подавится собственными органами.       «Хватит» и «Юнги, пожалуйста» мешается с уже откровенно-несдерживаемыми стонами. Чонгук не знает: пылко шепчет он или перекрикивает кухонную музыку. Это не имеет никакого значения. Особенно для старшего, упивающегося каждым повтором, в непонятном азарте решившим опробовать на нем каждое оружие единично-чонгукового поражения, которое когда-либо знал, касаясь его абсолютно везде, перепробовав каждый оттенок интенсивности. Чонгукова кожа тоже перепробовала каждый оттенок: от белесой напряженности сухожилий на костяшках, перекатывающихся в ежеминутно-новой хватке до треска натянутой ткани, до абсолютной красноты щек и всего сразу — на краснеющей от напряжения шеи, окрапленной бледно-светлыми пятнами. Держатся на мучительном расстоянии — безрассудное удовольствие.       2.31. Чонгук поворачивает голову всего на жалкую минуту, тут же утопая в полоумно-помешанном взгляде напротив, темнее и всепоглощающее ночного неба за окном. Коротко-неудобный поцелуй затыкает, смягчая первый толчок, пока влажные пальцы вцепляются наконец в тазовые кости, притягивая и впечатывая в себя максимально близко. Скулит прямо в чужие губы, хватаясь пальцами за каркас мебели до ломоты в лучевых костях, в то время как каждую прикусанность на внутренней стороне щеки чуть ли не вылизывают, пользуясь напряженно-близкой вскинутостью головы.       Больше не тратят время на уничтожающее предвкушение. Отыгрываются за каждую секунду промедления, разгоняя по венам пересыщенную от слишком частых вдохов кислородом кровь. Захлебываются. Юнги — чужими мелодично-высокими стонами и восхитительной узостью, плотностью внутренних мышц, Чонгук — низким баритоном дыхания, воздухом и собственными ощущениями. Звонкие шлепки от соприкосновения влажной кожи мешаются с глухим стуком изголовья кровати о гипсокартонную стену. Удовольствие прошибает с каждым рывком до черных мушек перед глазами, до точечных электрических зарядов, не минующих ни одного нервного окончания, до уже сипловатого голоса, оседающего на беспощадно смятое постельное белье.       2.59. Вакуумность момента разбивается об настойчивый стук, когда взгляд Юнги падает на неоново-зеленый циферблат прикроватного прямоугольника электронных часов.       — Блять, почти три, — срываясь на каждом слове в яростно-пиковый выдох, шипит старший.       Глухой, очевидно, пинок в холодный только с той стороны металл входной двери.       — Блять, Юнги, я почти, — сладко-бредово тянет Чон, как неумолимо тянет низ живота на каждом замирании.       Тупой, очевидно, курьер не оставляет попыток достучаться — совершить невозможное.       — Как же сильно ты сжимаешься, черт, — на каждый непроизвольный вздрог от режущего слух звука и так мелко трясущегося брюнета.       Вжимается в чужие бедра своими, вдавливая их же в плоскость кровати до перехвата дыхания от слишком резкого соприкосновения перегиба матраса с солнечным сплетением. Выбивает последний задушенный стон, как выбивает пробки перед глазами секундой позже.       Удары обрываются, как обрывается последняя напряженная струна внутри под неконтролируемым ознобным содроганием двух взмокших тел, — накрывает. Накрывает самым мощным оргазмом, полученным одновременно. «Вырубленный свет» становится маленькой смертью. Прикосновения влажных ладоней — маленькой жизнью и большим спасением.

Life is chances that are taken But nothing's ever broken They're just pieces on the ground New hands need to build them

      Юнги собирает каждую каплю с еще влажных на затылке шоколадно-каштановых волос, аккуратно массируя. Чонгук — очертание каждого позвонка на обнаженно-широкой спине, прячась в ключичной впадинке. Оба приятно утомлены пересыщенностью до почти полного отключения двигательной активности, которой еле хватило на душ и укрытие одеялом. «Это в последний раз» — врет сам себе и мысленному Юнги младший, не оставляя попыток, в отличие от быстро сдавшегося доставщика еды. Никогда не оставит.       — Ю…       — Потому что люблю тебя, — Юнги тоже.