Aquaphoria

До самого дома Чимин не мог найти себе места — энергия и восторг били через край, он крутился в воде, пугая ночных рыб и Тэхёна заодно. Ну как тут быть спокойным, когда в душе бушует собственная буря? Раньше Чимин и подумать не мог, что может быть таким впечатлительным, а сейчас… Сейчас все изменилось. И он чувствовал это всем нутром. Но радость его длилась недолго. Вернувшись в свой защищенный грот, оба русала напоролись на… — Джин? Гость обернулся на них, и вид у него был самый негодующий. Чимин иногда думал, что так, должно быть, всегда выглядели все русалки, когда становились тритонами — вечная суровость и мрачность на лице дополняли образ. Вокруг синих глаз, что пускали молнии то в Чимина, то в Тэхёна, лежали печати усталости. Несмотря на это, держался брат властно и достойно, как и подобало тритону. Джин был выше Чимина и шире в плечах, а еще его темно-фиолетовый хвост выглядел куда изящнее, обретя несколько дополнительных волнообразных плавников. Хотя он и был Чимину братом, его образцовый внешний вид, ощущение авторитета и стойкость заставляли младшего чувствовать себя неловко. На плечах Джина покоились локоны розоватого кораллового цвета, мягкие и бархатные на ощупь. Его лицо не пестрило точеными чертами, а было плавным, как обтесанный водой и временем камень. И точно как и камень он был холоден и неприступен, но не в тех случаях, когда дело касалось Чимина. Вот и сейчас старшего брата снова что-то взволновало, раз он пришел в их с Тэхёном тайное убежище. — Где вы были? — сходу спросил Джин, и его грохочущий голос разнесся по всей пещере. Тэхён зашуганно сжался и шмыгнул куда-то за спину друга. — Плавали, — сказал Чимин и скрестил руки на груди. — Хотели акул посмотреть. Да, Тэ? — Ага, — пискнул тот. Взгляд Джина скользнул на Тэхёна, а потом снова переместился на Чимина. Младший кашлянул в кулак и приосанился, стараясь хотя бы внешне выровняться с братом. Чимин ненавидел чувствовать себя маленьким рядом с ним. — Так… Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Разве тебе не следует быть со стаей? Вожди-то тебя уже потеряли, наверное… — Вообще-то, тебе тоже стоит быть со стаей, но сейчас не об этом. Я пришел сказать, чтобы вы на время оставили свои… приключения. — он красноречиво хмыкнул и поднял брови. — Надеюсь, понимаете, к чему я? Джин всегда был против Чиминовых увлечений. Они с ним были… слишком разные. Нередко казалось (и не только Чимину), что для Джина существовала лишь стая, тогда как у Чимина был… океан. И на этом все. Вожди, конечно, предпочитали тех, кто был готов отдать все ради стаи — поэтому именно Джин стал тритоном, что уже само по себе было самым ценным даром для русалки. Даром из тех, которыми пренебречь — значит выразить непочтение вождям, а следовательно, пресечь все законы за раз. И все, что было связано с младшим братом, неизменно портило Джину всю его идеально состроенную картину. Непутевый брат — бельмо в глазу, черное пятно на белой репутации. Чимин чувствовал себя одной большой неприятностью каждый раз, когда получал выговор. Да еще и Тэхёна за собой водил, и у Джина прибавлялось работы: отвечать не только за братишку, у которого еще и клыков нормальных не выросло, но и за его друга. — Джин, я не буду менять привычную для себя жизнь только потому что ты попросил, — с твердостью в голосе сказал Чимин. — Я знаю, что становится опасно плавать свободно, ясно? Я осторожен. — Вас видели той ночью с сиреной, — Джин наконец выдает то, от чего его глаза так недобро искрились. — Чимин, полнолуние через два заката, хоть в этот раз успокойся и не веди себя, как тупая рыба. Тут уж Чимин сам нахмурился и опустил руки, сердито сощурившись. Тэхён, почувствовав его напряжение, подплыл ближе и взял друга за руку, будто пытаясь угомонить. Вот только кого из них? — Ах, так это все потому, что я совершенно случайно его встретил? Юнги не запрещено с нами общаться, а мне никто не запрещал общаться с ним, так в чем проблема? — Ты сам знаешь, в чем. Я не хочу, чтобы на тебя дурно повлиял этот… изгой. — Единственный, на кого тут дурно влияют, сейчас распинается передо мной! — воскликнул Чимин, не сдержав эмоций. Давно уж он копил свое возмущение. — Ты был другим, пока не согласился стать тритоном, и я лучше насовсем уйду из стаи, чем буду смотреть, как ты гниешь вместе с вождями. — Чимин… — подал голос Тэхён, крепче сжимая его руку. — Не говори ерунды! — резко бросил Джин. — Ты будешь принадлежать стае до тех пор, пока луна не обозначит твое совершеннолетие. И будешь слушать меня, пока я все еще тритон и все еще твой брат. Не надейся, что сможешь избавиться от этого, просто сбежав. — Как будто кто-то меня остановит, — скривился Чимин, и ответом ему послужил гневный взгляд Джина. Еще чуть-чуть, и он бы взорвался. — Держи свое мнение при себе, — отрывисто заключил старший. — Еще одно донесение о том, что мой брат путается с проклятыми, и ты больше никогда не выберешься за пределы острова. Брат в последний раз окинул русалов взглядом и нырнул к выходу так поспешно, будто сам воздух в гроте его душил. Но у самого порога все-таки задержался и, чуть повернув голову, сказал: — Не вынуждай меня принимать меры. Я меньше всего хочу, чтобы с тобой что-то произошло, особенно, если это будет по моей вине. И он ушел, а у Чимина на глазах в одно мгновение скопилась влага, и снаружи, и внутри все начало жечь. Жечь от обиды, от злости, и пуще всего — от понимания, что Джин в какой-то степени был прав. Но то, какие слова он вылил ему прямо в лицо, побудило Чимина сдавленно закричать от злобы и ударить по воде кулаками, окатив брызгами все вокруг. — Ты же понимаешь, что он это не со зла? — с тихой надеждой произнес Тэхён. — Отпусти, — в дребезжащем голосе Чимина прозвучала резкость, от которой Тэхён аж отпрянул. — Что ты в меня вцепился? В мире было столько всего. Русалки не видели сокровищ морей, сидя на одном месте, пребывая всегда там, где безопасно. Они упускали возможность изучать собственный мир и не давали этого другим, придумывая дурацкие законы, смысл которых всегда был один — прятаться. Вся суть их жизни заключалась в этом одном простом правиле. И Чимин дорожил своим правом путешествовать независимо от стаи, как собственной жизнью, и совсем не был готов лишаться его. Он видел изумительные места и находил красивые вещи, мог любоваться людьми, когда ему вздумается. Нет, за такую жизнь он будет сражаться. Даже если ради этого придется… Чимин поднял глаза и осмотрел грот, выискивая глазами что-нибудь такое, что можно было дать кому-нибудь в дар. Повсюду валялись украшения, которые Чимин примерял время от времени и некоторые из них носил на себе, но сейчас его интересовало что-нибудь необычное. Успокоив себя, он подплыл к каменной поверхности и сгреб к себе кучу драгоценностей. — Что ты делаешь? — спросил Тэхён, подплывая ближе. — Хочу задобрить кое-кого… — пробормотал Чимин. — Мне нужна вещица, которая подойдет. Может, вот это? — он взял в руки серебряный обруч и попробовал надеть на голову. — Красиво, да? Что подойдет к светлым волосам? Тэхён выпучил глаза. — Ты к Юнги пойдешь?! — Тише! — Чимину пришлось на него шикнуть и обернуться на заросли. Вдруг надоедливый брат все еще там? — Я хочу узнать у него… — Узнать что? — допытывался друг. — Что хорошего может сказать сирена? Да вот ничего! А может, он вообще тебя заколдует. Видел, как он смотрел на нас? — Не я ему грубил, — с холодком ответил ему Чимин. — И да, к слову, это будет поводом извиниться. Ты же не хочешь, чтобы страшная сирена держала на тебя обиду? Тэхён отвел взгляд, залившись краской. Чимин усмехнулся, выбрал из кучи побрякушек пару колец и красивый медальон на толстой цепи, а Тэхёну, который человеческие украшения никогда не носил в открытую, сказал надеть это все на себя. Не в руках же тащить, верно? Путь от их грота до пещеры Юнги был неблизкий — по законам сирены никогда не жили на стайной территории, хотя и могли на ней появляться. Чимину же с Тэхёном, также жившим далеко, пришлось бы миновать самый центр, чтобы быстро добраться до его обиталища. Поэтому Чимин, преследуя желание остаться незамеченным, решил передвигаться возле самой поверхности. Луна наполнялась силой и становилась ярче с каждой ночью. Ее молочный свет струился под водой колоннами, мерцал на мраморной коже русалок. С приходом полнолуния морские души совершали таинства: юные обращались в полноценных членов стаи, магия была повсюду, а способности русалок усиливались. Утопшие получали шанс обратиться. И еще, насколько знал Чимин из рассказов и слухов, под полной луной сирены выходили на свет и пели свои чарующие мелодии, как бы в знак почтения к ночной богине. Ах, если бы он успел покинуть эти места за оставшиеся дни, тогда точно увидел бы это чудо своими глазами. И в светлые лунные ночи все прощалось. Чимин мысленно извинялся перед родным светилом, ловил под водой блики и ластился, как ребенок к матери, чувствуя невероятное спокойствие. Вокруг него была тихая, пустая глубина, даже рыб не было видно, а на поверхности играли узоры из света. Здесь все было его домом. Он бы не променял море ни на что иное. Они наконец достигли места, где заканчивалась допустимая территория — нагромождения подводных камней на опускающемся дне. Вода вскоре оживилась, и среди скоплений кораллов появились короткие рыбные хвосты. Русалы опустились ниже, минуя покрытые лишайником валуны. Их здесь оказалось так много, что заплутать было проще простого, но Чимин уже бывал здесь и знал, где сирене можно было устроить логово. И, доверяя чутью, вел Тэхёна над каменными сооружениями, возведенными самой природой. Так они, петляя, оказались перед одной большой скалой, подле которой вниз вел проход. Освещенный синим свечением туннель вполне подходил для того, чтобы две русалки могли плыть бок о бок, но Чимин не стал рисковать и проникнул первым. В конце виднелся холодный свет, явно намекая на пещеру, что таилась внутри скалы. И, подтверждая догадки, лазейка вывела их в небольшое пространство, оберегаемое со всех сторон грубыми стенами. В загадочном холодном мерцании Чимин увидел, как вода над его головой отражала купольный потолок пещеры, испещренный длинными каменными клыками. Когда он вынырнул, эхо расплескивающейся воды показалось ему чересчур громким, а на лицо тотчас упала капля из верхних трещин. Со стороны послышался шелест и чей-то протяжный вздох, и из дальнего конца пещеры в воду скользнул Юнги. Голубой свет немного его преобразил, но сирена все равно выглядела, как хищник — даже для русалки. — Вы, двое, — он кивнул на всплывающего Тэхёна. Усевшись на выступающий булыжник и свесив чернильный хвост под воду, смотрел на двух запыхавшихся от долгого пути русалов со снисходительностью. — Снова правила нарушаете? — И тебе привет, — выдохнул Чимин, мельком оглядывая странные «покои» сирены. Хотя, наверное, для Юнги ничего странного. Когда он еще состоял в стае, маленький Чимин изо дня в день слышал пересуды о том, что Юнги «с чудинкой». Неудивительно, что, будучи вышвырнутым из общества, он стал еще большим затворником. — Так… И куда снова завело тебя твое любопытство? — сощурился бледнолицый, барабаня пальцами с заостренными ногтями по камню. Звук этот выводил из себя еще сильнее, чем звон падающих в воду капель. — Мне нужно знать… — начал Чимин, но пронзительный взгляд сирены застопорил его. Он сглотнул ком в глотке и облизал пересохшие от волнения губы. — Нужно знать о… Ему захотелось обернуться на Тэхёна, как и всякий раз, когда ситуация заставляла его нервничать, попросить совета без слов. Но друг молчал, а Юнги терпеливо ждал, пока он доскажет свою просьбу. А это была она. Очень, очень сильная просьба. — Мне нужно знать, как обрести человеческую речь. — Зачем? Чимину показалось, что на миг лицо Юнги потемнело. — Я прошу помочь, а не устраивать мне допрос, — негромко уточнил он. — Я знаю, чтобы сиренам петь, им нужно понимать слова людей. Так вот, мне… нужно так же. — И ты ворвался в мой дом без предупреждения, — продолжил Юнги. — Чтобы попросить меня об услуге, не удосуживаясь даже объяснить свою цель? Полагаю, это дает мне право на ошибку. Ведь в противном случае ты можешь навсегда лишиться дара речи. Чимин хотел было что-то ответить, но не смог, и только нахмурился. Юнги фыркнул. — Я прекрасно понимаю, что будет, если откажу. Ты разобидишься и будешь искать другие способы, пока в конечном счете не ввяжешь самого себя в такую трясину, из которой единственным выходом будет смерть. Да будет тебе известно, — он махнул хвостом под водой и осклабился. — Я знаю, о чем говорю. Я сам был таким. И ты сейчас играешь на моих чувствах, заставляя меня делать то, чего я не очень бы хотел, но буду считать себя виноватым, если ты окажешься в ситуации, подобной моей. Умно, дитя. — Чимин, еще не поздно вернуться, — слабый голос Тэхёна разошелся по пещере дребезжанием. Он коснулся кончиками пальцев плеча Чимина. — Не дай себя заболтать, прошу. — Я никого не забалтываю, — спокойно сказал Юнги. — Это было всего лишь мое небольшое мнение о просьбе твоего друга. — Скажи мне — ты сможешь дать мне то, что мне нужно? Чимину был важен ответ. Он не знал, можно ли было рассказывать Юнги о том, почему его так волновал этот вопрос. Но тот, кажется, сам понимал, что к чему. Сирене не нужно было прямых объяснений. — Могу попытаться. Но, как я и сказал, никто от ошибки не застрахован. — Мы принесли тебе сокровища, — Чимин развернулся к Тэхёну и торопливо снял с него украшения, а затем протянул в сторону Юнги, который продолжал сидеть в отдалении. — Как… Подарок. Ты же не запросто так это сделаешь, верно? — Вещи не имеют значения, — Чимину показалось, что он ответил слишком быстро. — Но то, что ты хочешь держать в себе… То, ради чего ты сейчас просишь об очень опасной вещи, меня интересует сильнее. Это первое и последнее условие, и я дам тебе возможность говорить с людьми. Тэхён намертво вцепился в его плечо, но волнение в груди Чимина было намного сильнее той хватки. Испытывать это уже невмоготу. Он обязан был узнать, что… Что за чувство теплилось в нем с того момента, как впервые увидел себя в глазах человека.

Andy LaPlegua ft. David García Díaz — Tower Light (https://soundcloud.com/row-lisk/andy-laplegua-ft-david-garcia-diaz-tower-light)

Чимин заторможено кивнул, а Тэхён только обвил его руками крепче и вжался со спины, старательно унимая дрожь. Собственную и чужую. Колдовство сирен было под строжайшим запретом, но осознание этого меркло за страхом неизвестного. Чимин был готов на что угодно, чтобы найти ответ на свой вопрос, но Тэхён не был. — Тогда иди ко мне. Чимин выскользнул из рук Тэхёна и послушно подплыл к камням, снизу-вверх глядя на возвышавшуюся сирену. На лице Юнги сотни эмоций, которые уловить Чимин не в состоянии — напряжение и собранность сменялись мрачностью и… отчаянием, вводя юного русала в полное замешательство. Голубой свет струился меж сухих белых волос, и тень падала на лицо Юнги. Он поманил Чимина выбраться из воды и приблизиться к нему, и все это напоминало священные русалочьи обряды. — Ты похож на луну, — неожиданно вырвалось у Чимина шепотом. Юнги улыбнулся краем бескровных губ, и в его глазах, подсвеченных зеркальной водой и пещерным сиянием, промелькнул огонек веселья. — Должен признаться, ты очень смелый, дитя. А теперь закрой глаза и не шевелись. Я должен сделать кое-что. Чимин часто заморгал, сглатывая и сжимая руки вокруг булыжников под ними, а Юнги вдруг снова улыбнулся. — Даже не спросишь, больно ли это? — Не больнее, чем… — он осекся. Перед глазами предстал образ брата, его разъяренное лицо и слова, которые шпарили, били и хлыстали. Это продолжалось так долго, что Чимин перестал считать, что что-то может ранить его сильнее. Но сказать об этом отчего-то не смог. — Неважно. — Глаза. Чимин опустил веки и полностью отдался тактильным ощущениям. Ничего не происходило, но вскоре он заметил, как резко потемнело вокруг, и эта тьма начала пробиваться сквозь смежившиеся веки. Его окутал напев. Совсем тихий, почти неслышимый — стоило только поднапрячь слух. Со всех сторон полилась на Чимина сладостная мелодия, отдающая глубиной, словно бы он опускался в темно-синюю впадину, где вокруг один лишь хлад, словно бы слушал шепот океана в яркую лунную ночь… Сирена затянула свою песнь. И Чимин совсем лишился разума, когда его губ коснулось что-то ледяное и мягкое. Юнги украл его поцелуй, не настойчиво, но ощутимо, а у Чимина в голове не было ничего, кроме магического нашептывания, стягивающего к себе остатки рассудка. Этот голос внутри него был похож на сгусток чего-то, что пускало такой же глубокий синий свет, как пещера, в которой они предавались запретному, и Чимина тянуло к нему безбожно. Тянуло так, что он безвольно подался вперед, со всей сердечной страстью отдаваясь поцелую с проклятым. И он слегка покусывал пухлые Чиминовы губы, словно хотел забрать из него жизнь. Чимин переживал ураган, беснующий в груди, растекающийся по всему телу горячими потоками. Вокруг существовали только голые чувства, губы, целующие его, язык, лишь слегка касающийся нёба кончиком. Чем сильнее он порывался в ответном поцелуе, тем стремительнее его покидало это тягучее приятное чувство. Свет уходил, таял, растворяясь, и… и… И когда он открыл глаза, все исчезло. Песня медленно утекала, как песок сквозь пальцы, но Юнги уже сомкнул губы, и умирающая мелодия будто превратилась во что-то отдельное, уходя вверх, уходя вниз, в глубину. Чимин подумал, что лишился слуха, но звонкий хлопок хвоста в воде успокоил его. Когда чары окончательно покинули стены грота, Чимин схватился за горло и потер, прокашливаясь. Юнги выдохнул и выпрямился, и его тонкая белая кожа натянулась на ребра, как у мертвеца. — Это… всё? — вместо обычного мягкого голоса из Чимина вышел хрип. — Я передал тебе часть своего духа через этот ритуал, — снисходительным тоном пояснил Юнги. А вот его голос стал только бархатистее. — Люди будут понимать твою речь, как будто ты говоришь на их языке. И наоборот. — Он стал сиреной? — испуганно спросил Тэхён, глядя на то, как Чимин морщится и трет горло без остановки. — Что? Не-ет, — Юнги рассмеялся. — Я не наложил проклятья. Да даже если бы хотел, все равно бы не смог. Только тритоны обладают такой силой. А теперь, — он повернулся к Чимину и вмиг посерьезнел. — Поведай, ради чего все это. — Это… Человек… — Ах, человек… — Это человек, который увидел меня, — признался русал. — Понимаешь, он увидел, и… Ничего. Я впервые был на расстоянии руки от человека, думал, что он нападет на меня, вытащит на сушу или закричит и позовет свою стаю. Но он не сделал ничего из этого. Ему был интересен я так же, как и он мне. Момент, когда юноша смотрел на него, как на найденное среди тины на дне сокровище. Чимин никогда себя прежде так не чувствовал. Разве что, когда мать впервые взяла его на руки, и ее лицо, обрамленное густыми волосами и лучами солнца, было таким же светлым и очарованным, как у этого человека. Казалось бы, у него, прежде не видавшего русалок, должен был сработать инстинкт, но он был честен с Чимином в своих эмоциях. И Чимин солжет, если скажет, что это не задело его до глубины души. — Так, может, это твой друг его надоумил? — усмехнувшись, Юнги повернулся в сторону Тэхёна. — Насколько я знаю, ты умеешь влиять на разум. — Он был чист, — пробормотал тот. — Вернее, в нем не было дурных намерений. Меня это сбило с толку. — он поднял глаза и увидев, как Юнги начал беззвучно смеяться, свел брови. — Что смешного? — Не каждый будет бросаться с ножами на безобидную рыбку. Тем более, большинство подумает, что вы просто балуетесь с искусственными хвостами. А у этого вашего человека мог быть обычный шок, и он наверняка уже все разболтал про вас. — Но… жами? — не понял Чимин. — Забудь. Ну, и что там дальше? — Мне интересно… — протянул Чимин. — Мне нужно спросить у него, почему он… повел себя так. Это абсолютно не то, о чем нам говорили в стае. — Это все для вашей безопасности, — сказал Юнги. — Стая делает все, чтобы вы не напоролись на беду. Ведь никому в здравом уме не захочется жить… так. Он окинул пещеру тоскливым взором и больше не сказал ни слова. Тэхён потянул Чимина за хвост к себе в воду, призывая возвращаться обратно. Но Чимин не спешил. Он все еще не знал одной из главных вещей, которая крутилась вокруг него, как назойливая рыба, но в руки все не давалась. Никто раннее ему об этом не говорил, а отрывки истории он знал только по слухам. Но разве можно доверять молве, когда прямо перед тобой — ее виновник? — Юнги, — он обратился к сирене по имени впервые. — А что у тебя… Было с человеком? И он, кажется, уж ожидал этого вопроса, потому что нисколько не удивился — фыркнул только и сдвинул брови над переносицей, как если бы что-то неприятное всплыло в его памяти. Наверное, так оно и было. Сирене было много лет. — А ты как думаешь? — вдруг переспросил у него Юнги. — Что тебе говорил твой брат? — Он повторял мне то же, что и другие. Что ты связал себя с человеком и предал этим стаю, ибо мы не должны давать знать о своем существовании. Они прокляли тебя, потому что ты отпустил этого человека, и сказали, что, если ты убьешь его, будучи сиреной, тебе разрешат вернуться. — И это не совсем верно, — прищурился Юнги. — Видишь ли, перед этим я сделал кое-что плохое и… сбежал. Из-за этого и получил наказание, но человек — только часть всего. — Ты сделал это ради того человека? — Я был уверен, что это единственный верный путь. — откровенно проговорил Юнги. — Я думал, что мне предначертано быть с ним, а значит я должен был предать всех, чтобы наконец обрести свое настоящее счастье. Но до сих пор я не знаю, было ли все правильным. Мне вовек этого не понять. — Тогда почему ты не убьешь его? Повисла гнетущая тишина. Чимин снова услышал, как разбивается капля о поверхность воды. Он хотел, чтобы Юнги продолжал. Тайна, что окутывала сирену, была так близко и в то же время настолько непостижима, что внутри Чимина пламенем разгорался азарт. Юнги сам по себе был ожившей тайной. — Он убьет меня первым. Но знаешь… я бы попытался. Когда любишь кого-то, то тебе кажется, что лучше уж встретить смерть, чем наблюдать его страдания. А их я видел ясно. — И ты все равно… ушел. — заключил Чимин, пытаясь выстроить в голове логическую цепочку. Но все мешалось. Чего-то недоставало. И если бы он знал всю историю, то мог бы понять. Лицо Юнги оттенилось еще больше. Нить, которую Чимин так старательно провел между ними, начинала теряться. Юнги уже был готов закончить разговор, но русал положил свою ладонь поверх его руки и несильно сжал, почти с мольбой глядя сирене прямо в глаза. — Я вернулся ради стаи, — наконец произнес Юнги, незаметно вырывая руку из-под Чиминовой. — Ты не поймешь этого, даже если я скажу. Но одно тебе стоит запомнить, Чимин: они прокляли меня не по справедливости. — он вдруг преобразился, зашипел, роняя с клыков яд вместо слов. Злоба затуманила ему глаза. — Я спас их шкуры, но им этого было недостаточно. И вот, что я получил! Он яростно ударил хвостом в воде, оросив их тела леденящей водой, и Чимин поежился. Опустив взгляд вниз, он снова увидел обезображенный хвост сирены, ряды изрубленных плавников, черную чешую и болезненную кожу. Злясь, Юнги обнажал скалистую пасть, а в глазах, наполненных мглой, пузырилась… Нет, не ярость. Обида. Подпитанная годами, молчаливая обида, существующая только в этих стенах. Никто о ней не знает, никто не хочет знать. Всем плевать на преданное сердце, что носит эту обиду в одиночестве. И впервые за много лет оно разделило эту ношу с другим.