Feel this moment

      У каждого человека на этой земле существует своя зона комфорта, чаще всего именно безотчетная, где-то на подсознании, когда ты цепляешься за тот еле видимый след жизненных сил и еле заметный запах безопасности.       И когда существует хоть малейшая вероятность того, что образ этот, словно голограмма, которая вот-вот и растает, находится на грани разрушения — случается паника. Та паника, когда ты вдруг осознаешь всю сущность навалившихся проблем, обстоятельств, когда отчаянно ищешь где бы спрятаться и не хочешь просыпаться утром следующего дня, чтобы не начинать всё сначала.       — Сынок, поезжай! За меня не беспокойся, я чуть-чуть отдохну и все будет хорошо, — на матери лица не было, а её плохое самочувствие не выдавала разве что эта мягкая полуулыбка, к которой Чонгук так прикипел, и жизни без неё не представляет.       — Мам, ну как я могу тебя оставить в таком состоянии? — Чонгук искренне не понимал, как он должен спокойно уехать и развлекаться там, на пляже, зная, что его матери нездоровится.       — Давай так, я даю тебе обещание, что если мне станет совсем плохо я тебе позвоню, ладно? Вы ведь не так уж и далеко уезжаете, — кладет руку на плечо и заглядывает в такие родные ей глаза, которые всегда хочет видеть только улыбающимися и горящими.       — Обещаешь? — с этими словами Чонгук тянется к маме, в ее объятия, в которых всегда было так тепло и можно было спрятаться от всего окружающего мира и любой опасности.       Он помнит, как в детстве спрашивал: «Где папа?», а она с полным спокойствием отвечала, что он просто уехал в командировку. И только когда стал достаточно взрослым, не по цифрам, но по разуму, мама рассказала ему, что отец, на самом деле, испугался новости про ребенка и ушел ещё тогда, не зная маленького ангела с большими карими глазами, что словно блюдца смотрят с такой надеждой и верностью.       А Чонгук даже не разозлился тогда на него: «А смысл?» говорил он каждый раз своему другу детства, когда они снова выпросили у прохожего, чтобы тот купил им пива в ближайшем магазинчике, сидели на крыше старого заброшенного вагона поезда и обсуждали те обстоятельства, которые на тот момент казались непреодолимо важными и тупиковыми. Но вот, жизнь идёт, мальчишки выросли, но заботы от мамы хочется все ещё, без перерывов и препятствий, чтобы маленьким зверьком свернуться в клубок на коленках и мурчать под теплые прикосновения постаревших рук. И кто-то скажет, что Чонгука можно назвать «маменькиным сынком», но лишь потому, что чувствует ответственность.       Он был из тех, осмысленных не по годам, детей, что с раннего возраста стараются отвечать за себя, за свои поступки и в дальнейшем — за близких, за маму, которая со временем моложе не становилась, здоровее тоже. И сейчас она все ещё, по привычке, старается сделать как можно больше, чтобы сын был счастлив, чтобы не считать себя виноватой в его неудавшемся будущем и нереализованном потенциале. Такой себе комплекс хорошей матери, но никто не посмеет её судить, ведь действительно смогла воспитать достойного мужчину.

***

      Чонгук про себя думает, что внутри него есть стержень, тот, который позволяет стойко переносить все сюрпризы и подарки судьбы, но при этом выстраивая границы для самого себя, загоняет в рамки собственных предубеждений под эгидой «мне так проще». И ведь действительно, ему так проще, вот только все чаще и чаще в его голову проникают мысли о том, что хочется отпустить все заботы, это дурацкое вымученное чувство ответственности, что тяжким грузом повесил над собой своими же руками, и просто… расслабиться.       И понимает, что благодарен судьбе за очередной сюрприз и глоток свежего воздуха — Ким Тэхёна. Его Ким Тэхёна.       Осознаёт, что ради этой красной шевелюры он готов на всё, и, кажется, только сейчас до него доходит, что вот она — возможность всё отпустить и расслабиться, забыться, позволить крыше съехать куда-то на задний двор, без права на возвращение.       Да, сейчас он с твёрдой уверенностью едет на пляж, чтобы провести сутки со своим любимым человеком, отдаться во власть страсти, любви, веселья и… молодости, наконец. Ведь это его последнее счастливое лето, когда нужно цепляться в каждый момент, чтобы остался не просто воспоминаниями, но фантомными прикосновениями, которые он чувствует сейчас на своей левой руке, параллельно выключая телефон правой.       Сегодня он во власти жизни, стихии и его огненной любви, в буквальном смысле этого слова.       — Ты не против, если я включу музыку? Я не привык ездить в тишине, — а Чонгук и не смеет возразить, потому что натянутость в воздухе уже порядком поднадоела.       — Нет, конечно, — и Тэхён жмет на кнопку на приборной панели. — А… Тэ?       — Что? Тебе не нравится жанр? Давай включу что-то другое.       — Нет, я не об этом… люк, — и показывает пальцем наверх.       — Ну да, в этой машине есть люк. И что? — искренне недоумевает Тэхён.       — Тэ, не тупи. Его можно открыть?       — Ах, прости. Да, сейчас, — снова рука тянется к панели, и не успевает он открыть люк, как чувствует копошение рядом с собой. — Ты что… Чонгук!       Пожалуй да, это последнее счастливое лето в его жизни.       И нужно ловить этот момент, пока он есть, пока не улетел, как птица из ладоней и не осыпался, как сухой песок.

***

      Тэхён любит сумерки даже больше чем глубокую ночь: когда солнце ещё не село, ещё где-то там греет и даёт надежду, но уже на низком старте, чтобы почувствовать ту самую вечернюю прохладу и чувство свободы, вседозволенности и духа бунтарства.       А ещё, в сумерках Чонгук кажется особенно красивым: его профиль, что освещается только появившимся лунным светом, его губы как никогда привлекательные, опухшие от долгих поцелуев и морской воды, его глаза, в которых отражается вечерний штиль, его каштановые пряди, что теперь волнами спадают ему на лицо и хочется зарыться в них пальцами, что Тэхён и делает, притягивая лицо Чонгука к себе, опалив его губы своим горячим дыханием.       Да, он определенно никуда не отпустит Гука из своей жизни, никуда. Он будет тянуться к нему всеми способами, видимыми и невидимыми, ведь если потеряет, то считай пропал, а допустить этого не может. Уже не может.       И снова тонет в пронзительном взгляде карих глаз, что без слов говорят об убийственном желании, желании почувствовать Тэхёна каждой клеточкой своего тела. И так нетерпеливо впивается губами в чужие, пальцами хватаясь за ярко-красные волосы, гранича с грубостью, но оставляя бразды правления той самой нежности, когда хочется мягко провести языком по верхней и нижней губе, плавно перейти на шею и опускаться все ниже и ниже, кое-где оставляя заметные сине-фиолетовые следы, что завтра будут зиять отметкой.       Гук опускается всё ниже, и в этот момент так похуй на то, что кто-то может их вдруг увидеть. Сейчас он лишь хочет доставить своему парню удовольствие, сняв с Тэхёна плавки и добравшись до уже налитого кровью члена, он обхватывает губами головку, когда в ответ слышится резкий вымученный выдох. Дразнит, лишь слегка ласкает языком уретру, и смотрит своими карими глазами так жадно, требовательно и с нажимом. А потом, все также не отрывая взгляда, берет в рот лишь на половину: сегодня он хочет быть лидером, а Тэхён пока что ему это позволяет. Но это только пока что.       Абсолютно без рук, лишь своими опухшими губами он обхватывает член, втягивая щёки, и заглатывает до основания. Да так, что у Тэхёна сейчас явно искры пойдут из глаз, когда сам он, где-то между стонами и хрипами, отмечает про себя, что скучал по прекрасным чонгуковым умениям. А пока, там внизу его пальцы хватаются за каштановые пряди и не сильно подталкивают голову Гука, словно направляет, хотя и ни к чему это, ведь тот знает тело своего парня лучше чем своё.       Чонгук уже вовсю двигается вниз и вверх, на доли секунды задерживаясь у головки и цепляет кончиком языка уздечку, и потом снова опускается до основания, когда как Тэхен закусывает ребро ладони, чтобы не привлечь внимание людей на пляже, хотя какая сейчас, нахуй, разница, если ему так хорошо.       — Блять, Гукки, я сейчас кончу прям здесь! — а тот как будто не слышит этого почти что крика и продолжает доводить до исступления. И тогда Тэхен срывается:       — Блять, иди сюда! — притягивает и целует, жестко, властно, сразу проталкивая свой язык в чонгуков рот, чувствуя свой же вкус и, в принципе, для счастья больше ничего не надо, кроме как оказаться внутри Чонгука прямо здесь и сейчас. Но нет, теперь его очередь мучить своего парня, поэтому подхватывает под ягодицы и несет в сторону дома, не прекращая напористо целовать.       — А наши вещи?!       — Потом заберем, ничего с ними не случиться. А вот я взорвусь, если сейчас же не вставлю свой член в твою задницу, и даже не смей отрицать, что ты не хочешь того же! — а в ответ лишь краснеющие щеки и та самая улыбка, где передние зубы чуть больше остальных.       — А ты… — не успевает Чонгук спросить, как его перебивают:       — Да, смазка в тумбочке, я знаю, что мы… давно не виделись… — и под короткое «Хорошо» опускает тело своего парня на застеленную белыми простынями кровать, — А сейчас, дорогой, я хочу продолжить начатое, если вы позволите, конечно, а хотя, ваше разрешение мне не нужно, — подхватывает под ребра и подтягивает ближе к себе, чтобы нависнуть над шатеном и придавить своим телом, почувствовать чужое эрегированный член, который сейчас так приятно трется где-то там под пляжными шортами, что хочется побыстрее снять, но они ведь никуда не спешат.       Тэхен мучает, хоть и Чонгук активно пытался ему наступить на пятки, буквально, только что. Но Тэхен тот еще садист, как и сейчас с нажимом проводит по чужому члену через ткань, от чего Гук начинает так по-детски хныкать и просить о большем. Но нет, сегодня папочка так просто не сдастся в плен своего ребенка. Сегодня у них будет долгая ночь.       — Тэ… — почти что плачет, от того, как тесно в шортах, от желания почувствовать чужие руки, губы, язык, да хоть что-нибудь, лишь бы прекратить эту сладкую муку, или нет: хочется продолжать ее как можно дольше, потому что с Тэхеном он слишком чувствителен, слишком возбужден и еще много слишком, которое ему сейчас почему-то очень даже нравится.       — Да, дорогой? Ты чего-то хочешь?       — Да… — пытается снять шорты, но Тэхен резко останавливает его и одной рукой фиксирует руки Чонгука над его головой.       — Нет уж, сейчас мы играем по моим правилам, но если ты так хочешь… — приспускает шорты Гукка под облегченный вздох и сразу же берет его в рот. Он не дразнит, как до этого дразнили его, он сразу берет по самое основание, чем заставляет Чонгука чуть ли не кричать от резкого наплыва ощущений.       Тэхен любит доставлять удовольствие и видеть его в чужих глазах, что сейчас так ярко горят желанием, одним желанием — чтобы вошел и заполнил собой. И поэтому он отрывается от чужого члена, наклоняется к тумбочке, достает оттуда смазку и выдавливает большое ее количество на свои пальцы и промежность Чонгука. Аккуратно вводит один палец, а в ответ слышит сдавленный вздох, да, у них давно не было секса, и Тэхен борется с желанием получить все и сразу. Но знает, что лучше сейчас немного потерпеть и помочь Чонгуку расслабиться, чем сделать ему больно.       Наклоняется и целует внутреннюю сторону бедра, не убирая пальца. Осторожно кусает и толкается языком в место укуса, параллельно добавляя второй палец, а Чонгук уже начинает привыкать к этому ощущению, и сам насаживается на тэхеновы пальцы, чувствуя, что ему становится мало.       — Тэ… — просит уже более настойчиво, чем до этих пор.       — Мало? О да, я знаю, дорогой, а как насчет третьего пальца? М? — выдавливает еще смазки и вводит третий палец до основания, Чонгук прогибается в пояснице: ему хорошо, ему чертовски хорошо, он активно начинает двигать бедрами, что служит сигналом для Тэхена.       — Ты готов? — спрашивает с заботой.       — Да, сделай это уже! — хнычет и пытается насаживаться на все еще двигающиеся в нем пальцы.       — Уверен? — а Тэхен снова включил азарт, и теперь уже просто наслаждается картиной томящегося от желания Чонгука, с приоткрытым ртом и полуприкрытыми веками, определенно, это то, что стоит сфотографировать и повесить в комнате над кроватью.       — Да, блять, трахни меня уже, Ким, мать твою, Тэхен!       И Тэхен, на удивление или к счастью, возражений не высказывает, а просто резко входит на всю длину и слышит чуть ли не крик от своего парня, который хватается руками за белую простынь и пытается держать себя в руках. После нескольких секунд, которые Тэ дал ему на «привыкнуть» он понимает, что да, он готов, целиком и полностью, сейчас отдаться этому красноволосому красавцу, что терпеливо ждет, пока он скажет «Да». И вместо слов, он просто толкается на встречу, обхватывает ногами чужую талию и чувствует, как Тэхён набирает темп.       Резкие, глубокие толчки, рваный ритм — таков Тэхён, несдержанный, эксцентричный даже в сексе, этого у него не занимать, но какая кому разница, если сейчас оба получают удовольствие, вот-вот придут к пику, когда Чонгук плотно сжимает мышцами член Тэхёна, а сам Тэхён начинает двигаться быстрее, чтобы кончить одновременно.       — Тэ…       — Да… — опускается на руки, чтобы вязко и мокро поцеловать Чонгука в его опухшие губы, заглянуть в карие наивные глаза и заглушить крики удовольствия, свои в первую очередь.       Оба тяжело дышат, но все ещё продолжают целоваться до потери воздуха, до судорог в пальцах и до боли в груди. Да, никто из них не готов отпускать друг друга, не сейчас, не сегодня, да вообще никогда и точно не в их последнее счастливое лето.