Мелодия наших касаний

      Иногда Арсений сравнивал себя с песчинкой, летающей во Вселенной — его никто не замечает, он просто движется от порывов ветра и не может им противостоять. У него не получится свернуть с этого пути или лететь против сильного потока воздуха. Только если он окончательно рухнет и останется лежать неподвижно в тишине, наедине с собой.       Так и сейчас, он в одиночестве находился в пустом помещении. Ресторан закрылся двадцать минут назад, поэтому теперь Арсений сидел за роялем и ждал парня для того, чтобы провести первый урок игры на фортепиано. Для него это было чем-то новым; тем, к чему он совершенно не привык. А мужчина не любил выходить из своей зоны комфорта, однако почему-то он решился на этот шаг, и поэтому он поднял крышку рояля и стал тихо что-то наигрывать на низких аккордах.       В какой-то степени он очень сильно боялся этого. Все огни остались позади, а впереди была темнота, в которой таилась неизвестность. Арсений не знал, к чему это всё приведёт, но он надеялся, что всё будет хорошо, хоть один единственный раз за долгое время. Потому что надоело жить в выстроенной им самим тюрьме, окованным цепями за решёткой, где через прутья едва-едва проникает слабый свет, но спустя некоторое время от него не остается ни следа. Надежда — прекрасное чувство, о котором мужчина уже давно позабыл. Она потонула вместе с ним и лежит где-то на дне глубокого океана. Арсений потерялся в этой пучине, запутался в собственном клубке своих проблем и не знает, что с этим делать. Каким долбанным образом он ввязался в это всё так крепко, что теперь не отвертится и не отвяжется от своего настоящего. Конечно, можно разрезать этот клубок и выпутаться из своих мыслей, но тогда и он сам распадётся на множество маленьких частичек, и этот пазл будет невозможно собрать снова, потому что один элемент потеряется навсегда, а без него не получится полная картина. Останется только разочарование и обида, которые Арсений желал бы никогда не чувствовать. Да и в принципе он мечтал забыться и отключить все свои эмоции, чтобы не было так больно и мерзко от того, что происходит вокруг него.       Рукава его пиджака стали медленно задираться, и на коже стали заметны тёмно-синие отметины и покраснения. Синяки были свежими, им не больше суток. Арсению было противно вспоминать историю их возникновения, ведь в нём это пробуждало две вещи: ненависть и... страх. Он сковывал движения морозом, и не было возможности сделать хоть что-нибудь. Это чувство не покидало его, и Арсений боялся противостоять этому, а так же тому, чем вызван этот испуг. Хоть раз в жизни дать отпор, хоть раз высказать своё мнение по поводу происходящего, хоть раз подняться и выйти из тёмного угла, где он сидел, поджав коленки к себе, как маленький ребёнок, который боится монстров из под кровати. Только время идёт, но не меняется ровным счётом ничего.       Хоть раз...       Арсений моментально прекратил играть и одёрнул рукава, чтобы скрыть свои синяки. Не хотелось никому объяснять, откуда они, почему он ничего не сделает или хотя бы не попросит помощи у кого-нибудь. Потому что мужчине казалось, что в глазах других он будет выглядеть беспомощно и жалко, а от этой мысли ему становилось ещё хуже. Не хотелось никого ввязывать в свои проблемы и тонуть вместе в них, потому что сломает, потому что разрушит, и в конце его бросят, как ненужную вещь. И Арсений бы их понял — невозможно делить то, что испытывает он каждый грёбанный день. Сойти с ума — не то, чего Попов желает для всех остальных людей вокруг него, за выстроенной им стеной. Проще оставаться в своём коконе, скрытым от всех, и страдать самому, чем видеть, как минута за минутой человек, который искренне желал поддержать его, испаряется и становится никем. Ничем. Столько ненависти и злобы в свою сторону ни один человек не вытерпит — разобьётся. Может, морально, а может физически — спрыгнув с крыши, не найдя другого выхода. И станут простыми пылинками, которые летают по миру и пытаются найти свой путь. Но они так и не узнают, что это финал, поворота назад нет, а путь — лишь прекрасная выдумка для того, чтобы люди продолжали верить в лучшее, ведь должно же однажды стать хорошо.       Правда?       Пока Арсений снова начал играть незамысловатую мелодию на рояле, в помещение зашёл Антон. Мужчина не услышал его, поэтому он продолжал нажимать тонкими пальцами по клавишам, разнося мягкие звуки по всему ресторану. Сама музыка была наполнена какой-то печалью и трагизмом, которые передавались светловолосому парню, медленными шагами приближавшемуся к пианисту. Она чувствовалась где-то глубоко внутри, под кожей, и Антон всё больше думал о том, что настроение музыки наверняка передаёт состояние музыканта. Поэтому он даже не мог представить, что творится у Арсения внутри, в его голове и сердце, в окружающем его мире с его взгляда. Наверное, невозможно сыграть такую композицию настолько чувственно и проникновенно, не испытывая того, что передаёт мелодия.       Краем глаза Арсений заметил, как к нему приближается человек, и музыка медленно стала затихать. Пианист обернулся и увидел немного запыханного растрёпанного Антона — видимо, он очень спешил сюда. Парень опоздал лишь на пару минут. Арсений облегчённо вздохнул: всё-таки не обманул — действительно пришёл.       — Что это? — спросил Антон вместо приветствия, снимая с себя куртку и вешая её на ближайшую вешалку.       — Людовико Эйнауди, итальянский композитор, — ответил Арсений, положив руки на свои колени и едва улыбнувшись. — Может, ты слышал его, если смотрел «1+1».       — Спрашиваешь. Я его пересматривал раза три, — хмыкнул Антон и сложил руки на груди. — Мне кажется, или если так и будет продолжаться, то скоро я очень полюблю классическую музыку.       — Буду только рад посвятить тебя в это прекрасное направление музыки, — Арсений улыбнулся шире и указал рукой на стоящий рядом с ним стул, приглашая парня сесть. — А в процессе буду обучать тебя игре.       Антон кивнул, усмехнувшись, и сел на приготовленное ему место. Он чувствовал себя очень непривычно, но одновременно испытывал какое-то нетерпение и предвкушение от предстоящего обучения. Давняя мечта начинает исполняться, и какое-то необъяснимое чувство наполняло его. Разве что он надеялся, что не забросит это дело в будущем, как происходило со многим творчеством, которое парень пытался постигнуть.       — Думаю, начать нужно с самого простого — нот, полутонов и октав, — Арсений положил свои руки на клавиши, едва касаясь их пальцами, и стал рассказывать об основах игры на фортепиано. — Ты же знаешь сами ноты? — получив в ответ положительный кивок головой, мужчина продолжил. — Их всего семь, но между ними есть ещё и полутона — вот эти чёрные клавиши, либо соседние от других нот. То есть, всего в одной октаве двенадцать полутонов. Сама октава — это повышение или понижение тональности звука, то есть нота звучит либо выше, либо ниже. На рояле их всего девять. Смотри.       Пианист объяснял медленно и чётко, чтобы Антон смог понять и уловить каждое слово, и ему это удавалось. Парень внимательно слушал Арсения и старался всё запоминать. Но при этом он глядел, как ладони мужчины перемещаются по клавиатуре рояля, и как изящные тонкие пальцы нажимают на клавиши, извлекая звук. Антон понимал, что тот пытался объяснить: Арсений играл одну ноту на разных октавах, и было слышно, что это всё — одна нота, просто немного выше. Шастун кивнул, как бы говоря о том, что он понимает основную суть.       Голос пианиста был немного хрипловатым, но и мягким одновременно. Вместе со звучанием нот он успокаивал и не давал никакого повода для напряжения. Поэтому Антон просто слушал, слушал, слушал, понимал и едва заметно проводил пальцами по воздуху, повторяя движение рук Арсения. Это казалось не настолько сложным, как он себе представлял. Может, если бы парень всё-таки учился самостоятельно, то ему было бы тяжелее разложить всю эту информацию по полочкам. Но рядом есть человек, который успешно помогает ему в этом, поэтому Антон наблюдал заинтересованным взглядом за всем, что происходит прямо перед ним. Его глаза горели: он всё ещё не мог до конца поверить, что он сидит здесь, за роялем, и действительно исполняет свою давнюю детскую мечту. Его, наверное, с самого рождения завлекала музыка, но удалось полностью погрузиться в неё только сейчас. Когда больше ничего не сдерживает, руки не связаны за спиной... Антон чувствовал в этом свободу, и он наслаждался этим ощущением, потому что оно приходило к нему редко. Это чувство парило здесь, прямо перед ним: такое лёгкое и едва уловимое, но находящееся здесь, совсем рядом. И было так приятно на душе, словно он снова в раннем детстве — беззаботном и любимом. Рядом с матерью, которая всё свободное время посвящала своему сыну, разговаривала с ним и поддерживала, помогала со всеми трудностями и могла развеселить и успокоить, когда ему было грустно.       Было тепло.       — Гляди. Есть простое упражнение для запоминания, да и чтобы сами пальцы привыкали к игре, — Арсений поочерёдно нажимал клавиши, не сдвигая ладони, а после играл ноты в обратном порядке. Затем он слегка отодвинулся в сторону. — Можешь попробовать.       Антон взглянул на рояль, после перевёл взгляд на Арсения, который внимательно наблюдал за ним, а после снова вернулся к инструменту, двигаясь ближе к нему. Он поднял правую руку и, поднеся её к клавиатуре, стал медленно играть, иногда не попадая по нужным клавишам.       — У тебя рука немного в неправильном положении, — сказал Арсений и, оказавшись совсем рядом, взял ладонь Антона и поправил её. В кончиках пальцев немного покалывало, а по коже пробежали мурашки от этого прикосновения. И, кажется, не только у него одного. Парень продолжил аккуратно перебирать ноты, всё ещё ощущая тепло в том месте, где секунду назад до него дотронулся музыкант. — Совсем другое дело, верно? — отозвался мужчина и приулыбнулся, наблюдая за успехами Антона.       Он вспоминал себя, когда только-только сел за старенькое, но родное ему фортепиано, и начинал учиться играть на нём. У него не всегда получалось, он мог совершать множество ошибок, но не останавливался и не сдавался, и в итоге стал тем, кем является сейчас. Сначала ему помогала его мама, объясняла основы, показывала ноты — так же, как это делал сейчас сам Арсений Антону. Какая бы неудача ни произошла, сколько бы промахов ни случилось — мама всегда была рядом. А в процессе обучения она сама наигрывала классику, иногда песни зарубежных исполнителей восьмидесятых и прививала эту любовь маленькому Арсению с большими голубыми глазами, который звонко смеялся и радовался, с восхищением слушая мамину игру. Потом он пошёл в музыкальную школу, где ему показали множество других вещей в музыке, но всё же он не испытывал там такого тепла, как дома. Рядом с тем, кто ему дорог и был ближе всего на свете.       Только это одно единственное был резало по ушам, памяти и сердцу, исполосовав его глубокими ранами, которые в будущем образуют новые шрамы. Прижечь бы, только нечем. Кругом холод. Разве что, может быть, помимо Антона — тёплого огонька в этой морозной леденящей зиме. Он светил и помогал не заблудиться в этой непроглядной тьме.       — Играй пока что медленнее, — Арсений заметил, как Антон попытался ускорить ритм игры, но так возникало ещё больше ошибок и непопаданий по клавишам. — Нельзя освоить всё сразу, и ты же никуда не торопишься. Или я настолько пугающий, что ты теперь хочешь поскорее от меня убежать? — мужчина вопросительно поднял одну бровь, буравя взглядом Антона, который всё-таки действительно замедлился. — Всё же мы знакомы лишь несколько дней, и... — парню сначала показалось, что Арсений говорит серьёзно, а потом повернулся к нему, увидел едва уловимую ухмылку и засмеялся.       — А я же поверил тебе сначала... — наигранно-разочарованно вздохнул Антон, покачивая головой. — А ты всё шутки шутишь. Вот возьму и действительно сбегу от тебя, — парень как-то нервно усмехнулся, отведя взгляд. — Я же мастер скрываться от людей.       Арсений подумал, что эти слова были сказаны неслучайно, и может, у парня существовал печальный опыт, связанный с этим. Что-то его явно тревожило, потому что, хоть он и продолжил сосредоточенно играть и учиться, но стал более серьёзным, чем был до этого. Не хотелось лезть в его прошлое, по крайней мере сейчас, потому что кто, как не он, понимал, как неприятно бередить старые раны, чтобы швы сходили, и все травмы, полученные ранее, снова начинали болеть и напоминать о себе: что они здесь, никуда не делись и, скорее всего, не денутся никогда. Арсению бы хотелось узнать, что произошло в жизни Антона, но тот пока не был готов рассказать об этом, поэтому мужчина будет просто ждать, когда настанет нужное время, чтобы попытаться помочь и поддержать, что бы у него в жизни ни произошло.       Отбросив мысли в дальний угол, Арсений приблизился к фортепиано, положив свои руки на колени и разгладив складки брюк. Он прикусил свою губу, словно задумался о чём-то.       — Может, параллельно с тем, как ты учишься, я и сам буду играть что-нибудь? Для мотивации, — мужчина повернул голову в сторону Антона и чуть наклонил её набок.       — Я только за, — моментально откликнулся парень, потому что он был бы определённо не против послушать красивую музыку.       В голове промелькнула мысль, что мужчина собирался учить его так же, как мать Арсения когда-то в детстве. Антон понимал, что за этими тёплыми рассказами о ней скрывалось что-то ещё, более холодное и мрачное. Но сейчас тот выглядел максимально непринуждённо. Поэтому, услышав ответ на свой вопрос, Попов кивнул и, поднеся руки к клавиатуре, начал нажимать на клавиши. Парень поражался, как от таких тонких изящных пальцев могла отскакивать такая невероятная музыка. Ему определённо нравилось, как играет пианист. С самого появления Арсения в его жизни. Эта мелодия была похожа по звучанию на ту, что мужчина исполнял в начале вечера — скорее всего, её написал тот же итальянский композитор. Теперь Антон задумывался над тем, чтобы послушать больше его произведений.       За время знакомства с Арсением Шастун заметил, что он всегда играет грустную, печальную музыку, и тот слишком хорошо передавал чувства, трогал за живое последовательностью, казалось бы, простых нот. Каждый раз по его коже пробегали мурашки. Каждый звук отзывался в нём учащённым сердцебиением и замедленным дыханием. Клеточки его тела до сих пор помнили тепло прикосновений нежных мягких рук: словно ток пробежал внутри него. И Антон, чёрт побери, не знал причину подобной реакции его организма. Он скидывал всё на то, что его ладони были намного холоднее, чем у Арсения. А может, он просто забыл об этих ощущениях, и теперь они вспыхнули вновь? Попов играл, играл, и создавалось ощущение, словно эта музыка звучала вечность, но, в отличие от многих других вещей, она не надоедала. Эти звуки — мелодия души пианиста, пальцы которого ловко перемещались по клавишам. Антону нравилось слушать его игру. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, не задумываясь ни о чём. Покачиваясь из стороны в сторону, парень тихо-тихо, едва слышно напевал эту композицию себе под нос. В голове была приятная пустота, свобода от навязчивых мыслей. Всё пространство заполняла собой музыка, и Шастун бы отдал всё, чтобы эти мгновения длились намного дольше, чем несколько жалких минут. Композиция утихла, но она продолжала звучать внутри него. Спустя некоторое время он поднял веки и заметил, что Арсений давно наблюдает за ним.       — Извини, я... — Антон почувствовал себя неловко и мгновенно перестал покачиваться. — Я просто слишком заслушался. Ты прекрасно играешь, правда, — признался Антон, улыбнувшись. Наверняка эти слова пианисту говорили множество раз за всё время его работы и жизни в целом.       — О, я польщён, — Арсений закрыл крышку рояля, но продолжал сидеть на своём месте. — Хорошо понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Непередаваемые ощущения, да? — он тяжело вздохнул, задумавшись о чём-то своём. — Я в детстве был таким же, каким являешься ты сейчас, сидя со мной.       — Только вот я уже не ребёнок, — Антон немного нахмурился и деланно-обиженно надул губы.       Но произошло то, чего он никак не ждал. Парень впервые услышал звонкий смех Арсения. Он был мягким и звучным, и этот звук приятно разносился в его ушах. Было немного непривычно наблюдать такую сторону Попова, но, как подумал Антон, ему хотелось бы почаще видеть мужчину таким: беззаботным человеком, с которым иногда могут случаться радостные моменты, делавшие его чуточку счастливее, чем обычно, хоть на миг.       — Ладно, я-уже-не-ребёнок Антон, уже поздно, — поддразнил пианист и встал со своего стула, взяв ключи с рояля и своё пальто с вешалки, при этом протягивая куртку Антона её владельцу. — Я надеюсь, ты примерно усвоил всё, что я говорил?       — Октавы, двенадцать нот с полутонами... Кажется, да, — парень и сам был немного удивлён тому, что у него ничего не вылетело из головы к концу их урока. — Я и не думал, что ты так хорошо учишь.       — Я и сам не предполагал,— согласился Арсений, поправляя выбившуюся из волос тёмную волнистую прядь. — Я ожидал, что всё пройдёт намного хуже, если честно...       — Погоди, — перебил его Антон, чуть выставив руки вперёд и нахмурившись, пытаясь сообразить и сложить сказанное Арсением воедино. — Ты хочешь сказать, что никогда до этого никого не учил? — спустя несколько секунд парень получил неуверенный кивок на свой вопрос. — Да ну, нет. Ты же шутишь сейчас?       Арсений молчал, накидывая пальто на свои плечи. Он, конечно, вспоминал, как раньше к нему могли подходить некоторые подвыпившие посетительницы ресторана и заигрывать с ним, просить обучить их играть на рояле, но они явно были заинтересованы далеко не в этом в своём нетрезвом состоянии. Поэтому мужчине никогда не доводилось обучать кого-то игре на фортепиано, потому что некому. И всё склонялось к тому же неразрешённому старому вопросу, на который, видимо, ответа никогда не найти.       Почему он решил учить Антона? Зачем?       — Как видишь, я не нарасхват, — наконец, произнёс Арсений хоть что-то, чтобы разрушить повисшую в помещении тишину. Подзывая Антона к себе, он медленно направился к выходу из ресторана, выключая свет по пути. — А что, есть какая-то проблема?       — Нет! — прозвучало очень резко, и Попов дёрнулся от этого громко произнесённого слова. — Просто... Ты очень понятно рассказываешь, и я думал, что у тебя есть какой-то опыт преподавания. Но раз так, то я удивлён ещё больше, — они вышли из здания и, закрыв дверь, направились в сторону ближайшей станции метро. — Не думал когда-нибудь давать массовые уроки?       Задумавшись об этой затее, Арсений выкинул её из своей головы. Ни за что. Потому что ему как минимум будет сложно совмещать всё и сразу. Как максимум... Из-за его моральных травм, которые появляются и сейчас, навряд ли он сможет окунуться в это дело с головой, полностью опустив все проблемы, происходящие в его грёбанной жизни. Попов хотел бы с ними справиться, просто вышвырнуть за порог и наконец быть спокойным и счастливым. Если бы на деле это было бы так же просто, как и на словах... Уже несколько лет он не может тихо и мирно существовать в этом мире. Все затруднения и стрессовые ситуации накапливались в один большой ком, и Арсений знал — рано или поздно, но он взорвётся. Просто разлетится вдребезги и станет одной из этих песчинок. И никто не будет сожалеть или скучать по нему.       Некому.             Ему не хотелось брать ответственность за других людей, которым он мог бы принести вред после этого эмоционального взрыва. Он не хотел ранить этими острыми осколками кого-либо. Тем более Антона — он его уничтожит, если тот узнает всю правду. И тогда этот единственный луч солнца в его жизни потухнет, и больше некому будет светить ему в непроглядной тьме. Снова заблудится в ней, окажется в этом лабиринте, и на этом можно будет поставить точку всем его скитаниям и существованию. Поэтому лучше, если он будет держать парня на расстоянии от себя, чтобы, когда наступил критический момент, его последствия не дотронулись до Антона, и тот смог бы продолжать жить своей собственной жизнью. Лишь бы не сломался, а яркие лампочки продолжали гореть, как и прежде, принося людям радость и какую-то лёгкость. Так будет лучше для всех: и для Шастуна, и для пианиста.       — Я не думаю, что справлюсь с этим. Поэтому буду преподавать только у тебя лично.       Арсений усмехнулся, а у Антона появилось какое-то странное ощущение внутри после этих слов. Лишь для него одного. Персонально. Этот факт смущал, ставил в тупик, заставлял испытывать какую-то неловкость. Антон бы мог подумать о том, что, наверное, он сильно нагружает пианиста и создаёт ему кучу проблем этими занятиями, отнимает всё свободное время, но высказаться не решил — в конце концов, Арсений предложил эту затею сам, без какого-либо принуждения с его стороны. Просто мысль, которая щёлкнула в голове и вспыхнула слишком ярко и ослепляюще, заставив сделать шаг навстречу.       Они остановились возле входа в метро, и Попов протянул ладонь для рукопожатия — ему хотелось пройти до дома пешком по ночным улицам Петербурга. Парень ответил на этот жест, и снова по нему прошло то тепло, которое было от касаний пианиста. Они грели при этой осенней температуре, которая по ночам стремилась к нулю. Развернувшись на низких каблуках своих ботинок, Арсений пошёл по улице при свете фонарей, провожаемый долгим и внимательным взглядом Антона, и вскоре скрылся за поворотом.       Перед тем, как спуститься в метро, парень вытащил мобильный из кармана и, найдя в вконтакте страницу Арсения, всё же кинул ему заявку в друзья.