Темный дворецкий: Искаженная реальность

Дни в поместье после возвращения из Хаундсворта обрели новое, слегка сюрреалистическое измерение. Присутствие Плуто, то в образе огромного пса, тостующим у камина в библиотеке, то в виде растерянного юноши, путающегося под ногами у Мэйлин, стало привычным, но никогда не переставало быть тревожным. Я наблюдала, как Себастьян, с лицом, выражающим стоическое страдание высшего порядка, пытался привить ему зачатки этикета. Зрелище, когда безупречный дворецкий, держа в одной руке книгу по французской грамматике, а другой указывая на вилку, объяснял псу-оборотню разницу между «entrée» и «dessert», в то время как тот лишь скулил и пытался лизнуть страницы, было поистине незабываемым.       Однажды утром, после завтрака, Сиэль неожиданно попросил меня присутствовать в кабинете. Когда я вошла, там уже собрались трое слуг: Бардрой, вытирая руки о фартук, Мэйлин, поправляя очки, и Финниан, с любопытством разглядывающий странный аппарат, покрытый чёрной тканью, стоявший на столе графа. Танака, как обычно, восседал в своём кресле, куря трубку и испуская облака дыма, которые, казалось, были частью его неотъемлемой ауры. Сиэль сидел за своим массивным столом, его пальцы были сложены шпилем. В его васильковом глазу горел тот самый огонёк холодного, расчётливого любопытства, который предвещал либо новое расследование, либо нечто столь же неординарное. — Я собрал вас, — начал он, и в кабинете воцарилась тишина, — чтобы поручить вам задание. Не связанное с уборкой, готовкой или садоводством. Задание, требующее… определённой тонкости. Он жестом указал на аппарат. — Это изобретение одного эксцентричного английского учёного. Фотокамера. Но не простая. Говорят, она способна запечатлеть на снимке не только того, кто находится в кадре, но и… призрак того, кто этому человеку наиболее дорог. Сущность, олицетворяющую самую сильную привязанность. Мэйлин ахнула, прикрыв рот рукой. Бардрой нахмурился, оценивающе оглядывая устройство. Финниан просто сиял. — Призрак? Правда? Как интересно! — Чтобы продемонстрировать её действие, — продолжал Сиэль, поднимая камеру, — я протестирую её на одном из вас. Финниан. Подойди и встань вот здесь. Не двигайся десять секунд. Финниан послушно встал у камина, застыв в неестественной, напряжённой позе. Сиэль накрылся чёрной тканью, щёлкнул затвором, и раздалось лёгкое шипение. Через несколько минут, которые мы провели в напряжённом молчании, он извлёк из аппарата тёмную пластину и погрузил её в специальный раствор. Мы столпились вокруг, затаив дыхание. На проявленном снимке был запечатлён улыбающийся Финниан. А у него на плече, почти прозрачная, но отчётливая, сидела маленькая, жёлтая птичка. Финниан замер. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись выражением такой чистой, безмолвной печали, что у меня сжалось сердце. — Чижик… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я… я когда-то, давно… у меня был чижик. Он прилетал ко мне в сад… Я его подкармливал… Он не договорил, просто смотрел на снимок, и в его глазах стояли слёзы. Я знала, что было «давно» — в тех подземных лабораториях, где его мучили. Эта птичка, должно быть, была единственным лучик света в кромешной тьме. Танака, выпустив кольцо дыма, негромко проскрипел: — Камера показывает самое важное существо. Но только… не из этого мира. Ушедшее. Или… принципиально иное. Его слова повисли в воздухе, наполненные новым, зловещим смыслом. «Не из этого мира». Сиэль медленно перевёл взгляд с Финниана на нас. — Моё задание для вас, — сказал он чётко, — сфотографировать этой камерой Себастьяна. Мне интересно, что… или кто… появится на его снимке. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Сфотографировать Себастьяна. Заставить его стоять неподвижно десять секунд. Это звучало как приказ покорить Эверест голыми руками. — Но, молодой господин, — робко начала Мэйлин, — мистер Себастьян… он никогда не стоит на месте. Он всегда в движении. — Именно поэтому это задание потребует от вас смекалки, координации и, возможно, некоторой доли безрассудства, — парировал Сиэль с лёгким, почти невидимым подъёмом угла губ. — Удачи.

***

Последующие несколько часов поместье превратилось в арену абсурдной охоты. Первую попытку возглавил Бардрой с идеей «заманить его запахом идеального стейка». Он приготовил невероятно сложное блюдо, аромат которого, казалось, должен был привлечь даже самого привередливого гурмана из преисподней. Себастьян действительно появился на кухне как по волшебству, оценил технику жарки, дал несколько проницательных замечаний о степени прожарки… и исчез ровно в тот момент, когда Финниан с камерой выпрыгнул из буфета. Вторая попытка была более изощрённой. Мэйлин, притворившись, что у неё сломались очки и она не может найти какую-то важную записную книжку Сиэля, умоляла Себастьяна помочь. Она так искусно изображала беспомощность, что даже я на секунду поверила. Себастьян, конечно, нашёл книжку мгновенно (она была у него в кармане), и пока он вежливо вручал её Мэйлин, Бардрой попытался подкрасться сзади. Но дворецкий, не оборачиваясь, просто сделал шаг в сторону, и Бардрой, потеряв равновесие, врезался в этажерку с фарфором. Именно в этот момент, под аккомпанемент звонко падающих тарелок, в холле появился сам Себастьян, безупречный и невозмутимый. — Кажется, сегодня в поместье царит необычайная… активность, — заметил он, его красный взгляд скользнул по нашим виноватым лицам. — Прекрасно. У меня для вас есть поручение. Днём ожидается деловой визит. Вам нужно спрятать Плуто куда-нибудь, где он не сможет никого напугать или спалить. Предпочтительно — подальше от дома. Финниан, всё ещё воодушевлённый идеей помочь, вызвался выполнить задание. Он нашёл Плуто, мирно дремлющего в солнечном пятне в библиотеке, и попытался уговорить его следовать за собой. Пёс лишь лениво открыл один глаз. Тогда Финниан, вспомнив, видимо, методы дрессировки из Хаундсворта, решил взять дело в свои руки и попытался увести его силой, обмотав верёвкой. Это была ошибка. Плуто, почувствовав дискомфорт и, возможно, запах страха, фыркнул. Из его пасти вырвалось не рычание, а небольшое, но вполне реальное пламя. Верёвка вспыхнула и превратилась в пепел за секунду. Плуто, освободившись, лениво потянулся, одарил перепуганного Финниана недоуменным взглядом и неспешной рысцой удалился через открытую террасу в сад. Когда позже Себастьян вышел проверить обстановку перед приездом гостя, он обнаружил Плуто мирно спящим у крыльца, свернувшимся калачиком. А рядом с ним, выгибая спину и мурлыкая, терлась чёрная кошка — одна из тех, что иногда наведывалась в поместье. И тут произошло нечто неожиданное. Себастьян, обычно столь сдержанный в проявлении эмоций, замер. Его взгляд на кошке стал… мягче. Он медленно присел на корточки и протянул руку. Кошка доверчиво подставила голову. — Ах, — произнёс Себастьян, и в его голосе прозвучала нота искреннего, почти нежного восхищения. — Совершенство линий… Грация… Истинная, неподдельная элегантность. В отличие от некоторых, — он бросил взгляд на спящего Плуто, — кто лишь грубо копирует форму, не понимая сути. Он стал гладить кошку, и на его обычно бесстрастном лице появилось выражение чистого, безмятежного удовольствия. Именно это и стало последней каплей. Плуто, которого все считали спящим, приоткрыл один глаз. Увидев сцену, он мгновенно проснулся. В его глазах мелькнула ревность, обидная и почти человеческая. И прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, форма пса расплылась, сменившись человеческой. Обнажённый, светловолосый юноша резко вскочил, отшвырнул кошку (та, обиженно фыркнув, скрылась в кустах) и буквально влез на Себастьяна, обвив его руками и ногами, как огромный, цепкий ребёнок, и прижавшись щекой к его безупречному фраку. Себастьян застыл с выражением полного, абсолютного поражения. Он стоял с Плуто на руках, его лицо было маской немого отчаяния. Я, наблюдавшая за этой сценой из окна библиотеки, не смогла сдержать смеха, который вырвался наружу в виде сдавленного фырканья.

***

Вечером слуги, понурые и покрытые сажей (Бардрой), с запутанными волосами (Мэйлин) и с лёгким опалением бровей (Финниан), отчитывались перед Сиэлем. — Мы… пока не достигли цели, молодой господин, — вздохнул Бардрой. — Он слишком быстр. Но у меня есть новая идея! Если использовать принцип отвлечения, совмещённый с контролируемым взрывом и… — Запрещаю использовать любой вид огнемёта, взрывчатки или поджигающих веществ в поместье, — холодно пресёк его Сиэль. — Один псиногенного инцидента на этой неделе уже было достаточно. Бардрой заметно «сник», словно из него выпустили воздух. В этот момент дверь в кабинет бесшумно открылась, и в проёме появилась улыбающаяся физиономия Лау. — О-хо-хо! Кажется, я слышал, что в поместье Фантомхайв происходит что-то весьма занятное! И, как добрый сосед, не могу не предложить свою помощь. В конце концов, — его глаза блеснули за стёклами очков, — паук уже соткал свою сеть. Осталось лишь дождаться, когда мушка попадёт в нужную точку. Сиэль изучающе посмотрел на него. — Твоя помощь… может оказаться кстати. При условии, что «паук» не запутает в своей сети кого-то из моих людей. — О, будьте уверены! Мои сети — только для определённой… добычи. Итак, в чём состоит задача?

***

На следующий день прибыл долгожданный гость — мистер Поль Джонс, журналист, пишущий статью о молодых талантах британского бизнеса. Себастьян встретил его у ворот с безупречным поклоном. Их путь к дому лежал мимо террасы, где на перилах, закинув ногу на ногу и демонстрируя изящную линию лодыжки, сидела Лан Мао. Она лениво поправляла чулок, и мистер Джонс, увидев её, замер, как вкопанный, его глаза чуть не вылезли из орбит. Себастьян не замедлил шаг ни на секунду. Он даже не повернул головы. — Прошу прощения, сэр, но мы несколько спешим, — произнёс он вежливым, но не допускающим возражений тоном, фактически увлекая ошеломлённого гостя за собой. — Граф очень ценит пунктуальность. Он провёл Джонса в гостиную, где в кресле, окутанный облаком табачного дыма, восседал Танака. Себастьян представил его как «президента корпорации Фантом, мистера Танаку». — О, да… честь… — пробормотал журналист, всё ещё находящийся под впечатлением от увиденного на террасе. Далее последовала беседа, в ходе которой мистер Джонс задавал вопросы о бизнес-стратегиях, рынках и перспективах. Танака в ответ лишь крякал, выпускал дым и изредка произносил что-то вроде: «Да…» или «Интересно…». Весь многословный, блестящий, наполненный цифрами и аналитикой ответ давал Себастьян, стоявший за креслом «президента». Он говорил о диверсификации активов, о новых торговых путях, о важности качества и репутации. Журналист, окончательно сражённый, торопливо записывал. В конце беседы гость, восхищённый, попросил разрешения сделать совместное фото Танаки и этого блестящего секретаря. — Прошу прощения, — вежливо, но непреклонно отказался Себастьян. — Я всего лишь дворецкий. Не достоин быть запечатлённым рядом с главой компании. Позже, подавая Сиэлю изысканный десерт в кабинете, Себастьян отчитался о встрече. — Всё прошло в соответствии с планом, молодой господин. Мистер Джонс остался под впечатлением. Статья, несомненно, будет благосклонной. — Хорошо, — отозвался Сиэль, пробуя десерт. — Хотя иногда мне кажется, что тебе следовало бы быть лицом компании. У тебя получается убедительнее. — Вы слишком добры, сэр. Но лицом компании должен быть её владелец. Я же… всего лишь инструмент. И, кажется, инструменту пора вернуться к попыткам ваших слуг его сфотографировать. Они становятся отчаянно изобретательными.

***

Когда сгустились сумерки, Сиэль, казалось, потерял терпение. Он вышел в сад, в уединённую аллею. Я последовала за ним, интуитивно чувствуя, что он задумал что-то своё. Финниан уже ждал там, держа в руках небольшую, но увесистую каменную статую Аполлона. — Вы уверены в этом, молодой господин? — спросил Финниан, его голос дрожал. — Сделай это, — тихо, но властно приказал Сиэль. Он встал точно под скульптурой, которую Финниан занес над головой. Моё сердце ёкнуло. Это было безумием. Чистейшей воды провокация. Но я понимала его расчёт. Это был единственный способ гарантированно заставить Себастьяна замереть — в момент защиты своего господина. Финниан, зажмурившись, швырнул статую высоко вверх. Она описала дугу и понеслась вниз, прямо на голову Сиэля. Я застыла, не в силах пошевелиться, кровь стучала в висках. И тут, будто сама тень ожила, перед Сиэлем возник Себастьян. Он не просто подбежал — он материализовался. Раздался глухой удар — дворецкий принял статую на себя, прикрыв Сиэля. Камень разлетелся на мелкие кусочки. В тот же миг вокруг, будто по сигналу, зажглись несколько пиротехнических фонтанов, ослепительные струи искр взмыли в небо, освещая сцену неестественно ярким, театральным светом. Себастьян, слегка пригнувшись над Сиэлем, застыл в этой позе на несколько секунд — ровно столько, сколько было нужно. Из-за кустов раздался щелчок затвора. Лау, стоявший там с камерой, сделал снимок. Себастьян выпрямился, отряхнул с плеча осколки и пыль, а затем протянул руку, чтобы помочь подняться Сиэлю. Его лицо было совершенно спокойным. — Ты позволил себе слишком долго раздумывать, Себастьян, — строго заметил Сиэль, отряхивая плащ. — Ещё мгновение, и эта безвкусица меня бы раздавила. — Прошу глубочайшего прощения, молодой господин, — без тени раскаяния ответил дворецкий. — Я был занят приготовлением ужина. Фуа-гра требует неотложного внимания. — Он помолчал, а затем добавил, и в его ровном голосе прозвучала тончайшая, почти неосязаемая укоризна: — Вам стоило просто отдать приказ. Я бы выполнил его. Сиэль посмотрел на него, затем сделал вид, что не понимает, о чём речь. — Приказ? Зачем? Я просто решил проверить прочность новой садовой скульптуры. Оказалась хрупкой. Иди, приготовь чай. И убери этот мусор.

***

Слуги, ликуя, ринулись в комнату для проявки фотографий. Предвкушение витало в воздухе. Они наконец-то получили снимок! Пластину проявили. В красном свете фонаря на ней начинала проступать картина: силуэт Себастьяна, склонившегося над Сиэлем, фонтан искр… И в этот самый момент дверь в комнату с скрипом открылась. На пороге стоял Плуто в человеческом облике. Он смотрел на яркий красный свет фонаря с детским, неосознанным любопытством. Потом его взгляд упал на саму фотопластину, на проявляющееся изображение… и что-то в нём щёлкнуло. Возможно, инстинкт, возможно, ревность к тому, что не он был в центре внимания. Он фыркнул. Маленькое, но жаркое пламя вырвалось из его губ и лизануло край стола, где лежали все материалы. Вспыхнули химикаты, бумага, ткань. Комната озарилась уже не красным, а жёлтым светом настоящего огня. Когда через несколько минут Себастьян, почуяв дым, появился на пороге, от снимка и всей лаборатории остались лишь обугленные обломки и едкий запах гари. Плуто сидел посреди этого хаоса, с виноватым видом облизывая пальцы. Себастьян посмотрел на него. Затем медленно подошёл, погладил по голове. — Хороший пёс, — произнёс он неожиданно мягко. — Очень своевременное вмешательство. Вот, — он достал из кармана лакомство и дал Плуто. — Награда за бдительность. А теперь — марш из дома. Спать будешь в конуре у ворот. На улице. Плуто, счастливый от похвалы и угощения, покорно потрусил прочь. Позже той же ночью Себастьян вошёл в кабинет Сиэля. Граф спал в кресле у камина, его лицо в свете углей казалось удивительно молодым и беззащитным. Себастьян постоял, глядя на него. Затем его взгляд упал на фотокамеру, которая чудом уцелела и стояла на столе. Он молча взял её в руки, навёл на спящего Сиэля… но не нажал на спуск. Просто смотрел в видоискатель. А за окном, прижавшись носом к стеклу, снаружи за ним наблюдал Плуто, его глаза светились в темноте тусклым зелёным светом.

***

Утром слуги, всё ещё оплакивая свою потерянную лабораторию, с изумлением обнаружили на столе в столовой один-единственный, идеально проявленный снимок. На нём был запечатлен спящий в кресле Сиэль. А за его креслом, скрестив руки, стоял Себастьян, смотрящий куда-то в сторону, за пределы кадра. И у самого окна, едва заметный, как призрак, виднелся силуэт Плуто в собачьей форме. — О-о-о! — воскликнула Мэйлин. — Так значит, для молодого господина самый дорогой… это мистер Себастьян! Как трогательно! — Но подождите, — нахмурился Бардрой. — А для самого мистера Себастьяна? Кто тогда самый дорогой? На снимке он один. Или… снимок сделал он сам? И тогда… он сфотографировал графа? Или Плуто? Кто из них появился бы для него? Они уставились на фотографию, пытаясь разгадать эту головоломку. За завтраком Себастьян, разливая чай, с лёгкой, едва уловимой ухмылкой заметил: — Вы выглядели довольно мирно, молодой господин, когда заснули в кресле. Так беззащитно. Прямо просились, чтобы вас сфотографировали на память. Сиэль, не поднимая глаз от газеты, лишь фыркнул. Финниан, перебирая в удивлении вилкой, вдруг прошептал: — Но мистер Танака же говорил… камера показывает только существ «не из этого мира». И на снимке… мистер Себастьян… Он замолчал, почувствовав на себе взгляд дворецкого — ровный, спокойный, но отчего-то заставляющий похолодеть. Финниан быстро опустил глаза в тарелку. — Да… наверное, я что-то перепутал. Надо же, каша сегодня какая-то вкусная… Я сидела напротив Сиэля и ловила его взгляд. Он встретился с моим, и в его васильковой глубине я увидела не вопрос, а понимание. Он знал. Знает. И, кажется, его это ничуть не смущало. Он отпил чай, и в уголке его рта дрогнуло что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы он был обычным мальчиком. А я подумала, что в этом поместье, где призраки являлись на фотопластинках, демоны стояли за креслами спящих графов, а псы-оборотни ревновали к кошкам, понятие «нормальность» было самым неуловимым и самым загадочным отражением из всех. И, возможно, именно поэтому мне было здесь так… на своём месте.

***

      Недели в поместье Фантомхайв текли, как густой, сладкий сироп — медленно, но насыщенно, наполняясь привычными ритмами, которые уже стали для меня музыкой новой жизни. Мой статус плавно трансформировался из «загадочной гостьи» во что-то более осязаемое. Я была ученицей графиня, помощницей графа (пусть и в специфических вопросах), и, как я начала смутно понимать, чем-то вроде младшего партнёра по странностям для Сиэля и своеобразным «проектом по гуманизации» для Себастьяна. Однажды утром за завтраком Сиэль, не отрываясь от деловой переписки, бросил в пространство: — Себастьян, с сегодняшнего дня добавь к расписанию леди Марии практические занятия по управлению поместьем. Составление меню, проверка счетов, базовое взаимодействие с поставщиками. И уроки верховой езды продлить до двух раз в неделю. Ей нужно увереннее держаться в седле. Я подняла глаза от тарелки с омлетом. — Управлению поместьем? Сиэль, я… я даже не знаю, с чего начать. В моём прошлом мире самым сложным финансовым решением был выбор между двумя сортами кофе. — Тем более необходимо начать, — парировал он, ставя на письмо печать с фамильным гербом. — Знания о вымышленных мирах — это хорошо. Умение отличить завышенный счёт за уголь от разумного — практичнее. Себастьян всему научит. Он, в конце концов, всему научил меня. Последняя фраза была произнесена с такой плохо скрываемой горечью, что я замолчала. Он редко говорил о своём обучении, но я видела результаты: безупречные манеры, беглый французский, стратегический ум, отточенный, как клинок. И цену, которую он за это заплатил. Себастьян, появившись у моего плеча с кофейником, мягко дополнил: — Не волнуйтесь, леди Мария. Мы начнём с малого. Например, с искусства составлять сбалансированное меню, которое удовлетворит изысканный вкус молодого господина, ненасытный аппетит мистера Бардроя, вегетарианские наклонности мистера Финниана и… специфические потребности нашего нового обитателя. — Он бросил взгляд в сторону сада, где Плуто в образе пса безуспешно пытался поймать свой собственный хвост. Так начался мой новый «курс выживания аристократки». Если раньше мои дни были заполнены языками и танцами, то теперь к ним добавились часы, проведённые с Себастьяном в кладовых, на кухне и в кабинете управляющего. Первое же задание — составить меню на неделю — обернулось комедией ошибок. Я, помня о любви Бардроя к мясу, отвела под мясные блюда шесть дней из семи. Себастьян, просматривая список, поднял бровь. — Интересная диета. Я предполагаю, вы планируете к пятнице превратить поместье в рассадник подагры, а мистера Финниана — в плачущего вегетарианского мученика. Давайте попробуем снова. И помните: устрицы — не ежедневная закуска, а деликатес. Даже для графа Фантомхайва. На кухне Бардрой, узнав, что я учусь «управлению», с энтузиазмом взялся быть моим гуру. — Так, леди Мария! Главное в хозяйстве — это контроль над провизией! — он грандиозно взмахнул поварёшкой. — Вот смотрите: чтобы выбрать хорошую говядину, нужно… БАБАХ! Он неожиданно выстрелил из ружья (откуда оно взялось?!) в потолок, чтобы «проверить акустику мясной лавки». Мэйлин, застиравшая бельё в соседней комнате, взвизгнула. Себастьян, появившись как чёрт из табакерки, отобрал оружие со словами: «Мистер Бардрой, мы не на войне с анчоусами. Пока что». Финниан, увидев мои попытки разобраться в садовых расходах, с радостью утащил меня в оранжерею. — О, вы хотите узнать о растениях? Это прекрасно! Вот это — редкая орхидея «Дыхание демона», её поливают каплей крови раз в полнолуние… Ой! — Он случайно задел горшок, растение полетело на пол. Я инстинктивно бросилась ловить его, мы столкнулись с Финнианом, и в итоге оба оказались на полу, присыпанные землёй и лепестками, под безмолвным, осуждающим взглядом появившегося Себастьяна. — Леди Мария, — произнёс он, помогая мне подняться и стряхивая с моего плеча тропического жука размером с грецкий орех, — управление поместьем редко предполагает рукопашную схватку с флорой. Хотя, учитывая обстоятельства, ваша реакция достойна похвалы. Но самые интересные «уроки» проходили не по расписанию. Они возникали спонтанно, часто вечерами, когда Сиэль, закончив дела, оставался в библиотеке или кабинете. Он стал иногда приглашать меня не для занятий, а для… игр. Не детских забав, а интеллектуальных дуэлей. Однажды он поставил передо мной сложную шахматную задачку из старой книги. — Решите это за десять минут, — бросил он вызов. Я, вспомнив кое-что из шахматных этюдов, которые видела в интернете в прошлой жизни, сделала неочевидный ход. Сиэль замер, его брови поползли вверх. Он долго смотрел на доску, потом на меня. — Это… нестандартно. Где ты научилась так думать? — В мире, где информация течёт рекой, а времени на раздумья мало, учатся находить короткие пути, — уклончиво ответила я. — Короткие пути часто ведут к пропасти, — парировал он, но в его глазах горел азарт. — Но в данном случае… ход допустимый. Продолжаем. В другой раз, когда за окном бушевала гроза, и мы сидели у камина, он вдруг спросил: — Как бы ты поступила, если бы знала, что твой враг планирует удар, но твоё вмешательство может погубить невинных? Это был намёк на дело с «Наблюдателями». Я поняла, что он не просто философствует — он проверяет мою моральную гибкость, ищет границы. — Я бы попыталась найти третьего, — сказала я после паузы, глядя на языки пламени. — Не врага и не невинных. Силу, которая могла бы изменить расклад, не становясь на чью-либо сторону. Или создать иллюзию, что удар уже нанесён, пока настоящая угроза не будет обезврежена. Он молчал, его лицо в полумраке было нечитаемым. — Цинично, — наконец произнёс он. — Но практично. Себастьян одобрил бы. — А вы? — рискнула я спросить. Он не ответил. Просто взял книгу и сделал вид, что читает. Но уголок его рта дрогнул. Себастьян, в свою очередь, начал поручать мне задачи, выходящие за рамки простого «отвлечения внимания». Однажды он вручил мне пачку писем. — Это корреспонденция от различных благотворительных обществ, адресованная леди Фантомхайв. Поскольку таковой официально не существует, а молодой господин не желает, чтобы его имя ассоциировали с сентиментальностью, вам предстоит вежливо отказать, не оскорбив при этом жертвователей и не запятнав репутацию дома. Дипломатия среднего уровня. Удачи. Я просидела над этими письмами полдня, сочиняя изящные, полные сожалений отказы. Себастьян проверял результат с ледяным вниманием. — «Глубоко тронута великодушием вашего общества…» — читал он вслух. — Хм. Слишком эмоционально. Вы не «тронуты», вы «отмечаете». «К сожалению, текущие обязательства семьи не позволяют…» Лучше. Более расплывчато. Здесь, в третьем письме, вы допустили фатальную ошибку. — Какую? — испугалась я. — Вы поставили точку вместо запятой перед обращением. Это создаёт впечатление небрежности. В нашем мире, леди Мария, пунктуация может быть оружием. Или признаком слабости. Перепишите. Я переписывала, скрипя пером. Но когда он в конце кивнул — коротко, одобрительно — чувство выполненного долга было слаще любой похвалы. Отношения с другими обитателями поместья тоже крепли. Мэйлин, видя мои мучения с корсетами и причёсками, стала моей личной спасительницей и источником светских сплетен. Она с упоением рассказывала о визитах леди Элизабет, подражая её восторженным интонациям, а потом, понизив голос, делилась своими догадками о том, «что творится в той головке нашего молодого господина». Бардрой, помимо кулинарных «уроков», начал консультироваться со мной по поводу «меню для Плуто». — Он же не совсем пёс, верно? — рассуждал он, почесывая затылок. — Мясо ест, но и сладкое любит. А вчера утащил целый лимонный пирог! Как сбалансировать рацион существа с желудком пса и пристрастиями испорченного аристократа? Мы с ним вместе разрабатывали «диету Плуто», что в итоге привело к созданию «особых бисквитов», которые Бардрой с гордостью демонстрировал всем. Плуто их обожал. Финниан просто радовался, что у него появился ещё один человек, который не боится запачкаться землёй и искренне восхищается его орхидеями. Он дарил мне самые нежные цветы из своей оранжереи, и я ставила их в вазу в своей комнате, а позже пыталась зарисовать в альбом — к одобрению Себастьяна, заметившего мой прогресс в акварели. Даже Танака однажды, когда я проходила мимо его кресла, неожиданно протянул мне маленькую фарфоровую фигурку кошки. — Для равновесия, — проскрипел он и снова уткнулся в газету. Я так и не поняла, что он имел в виду, но фигурка заняла почётное место на моём туалетном столике рядом с вороном Гробовщика. Кульминацией этой постепенной интеграции стал один вечер. Сиэль получил приглашение на светский раут, куда должен был отправиться с «дамой» для поддержания легенды. Леди Элизабет была с семьёй за городом. — Вы поедете со мной, Мария, — заявил он за ужином, как о чём-то само собой разумеющемся. — В роли моей кузины. Себастьян подготовит вам всё необходимое. Это был не приказ, а констатация факта. Я перестала быть экспериментом или временной мерой. Я стала частью фасада, частью его мира. Вечер перед раутом превратился в небольшую суматоху. Мэйлин и Себастьян вертели меня как куклу. Платье было невероятной красоты — тёмно-изумрудное, с серебряной вышивкой, напоминающей паутину. Когда я вышла в гостиную, где ждал Сиэль в безупречном смокинге, он осмотрел меня с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом. — Сойдет, — буркнул он, но в его глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за одобрение. — Только не говорите глупостей о «демонах» и «попаданцах». Придерживайтесь тем о погоде и лошадях. Себастьян, поправляя на мне последнюю прядь волос, тихо сказал на ухо: — Помните, леди Мария: вы не просто играете роль. Вы её проживаете. Уверенность — лучший маскарад. И если что-то пойдёт не так… просто представьте, что это сцена из той самой «манги». А вы в ней — не зритель. На рауте я, следуя его совету, держалась с холодноватой вежливостью, которую переняла у Сиэля. Ко мне подходили, задавали вопросы о моём «внезапном появлении в свете». Я отшучивалась историями о жизни в «далёких шотландских поместьях» и «слабом здоровье», которые сочинил для меня Себастьян. Сиэль время от времени ловил мой взгляд через зал, и в его глазах читалось спокойное удовлетворение. Я справлялась. По дороге домой, в тряском экипаже, он неожиданно сказал: — Вы хорошо держались. Лучше, чем некоторые, кто родился в этом кругу. — Спасибо, — ответила я, чувствуя, как от этих простых слов по телу разливается тепло. — Я старалась не опозорить дом Фантомхайв. — Дом Фантомхайв, — он произнёс это словосочетание с лёгкой иронией, глядя в тёмное окно, — видел куда большие позоры. Ваше присутствие к ним не относится. Поднимаясь в свою комнату, я услышала их тихий разговор в кабинете. — Она адаптируется, Себастьян. Быстрее, чем я ожидал. — Она учится не просто выживать, молодой господин. Она учится жить. И что более важно… она заставляет других учиться жить рядом с ней. Даже вас. Даже меня. Я остановилась на лестнице. Дом. Они назвали это домом. И для меня это уже не было просто поместьем с призраками, демонами и псинами-оборотнями. Это было место, где у меня появились свои обязанности, свои маленькие победы, свои странные, причудливые, но настоящие связи. Место, где я, Мария Хант, потерявшая прошлое и попавшая в вымышленный мир, наконец-то перестала быть гостьей. И в этом не было громких слов или признаний. Была просто чашка шоколада, ожидавшая меня после бала, тихий разговор за закрытой дверью и твёрдая уверенность, что завтра меня снова ждут уроки этикета, шахматы с графом и, возможно, новый абсурдный кризис с участием Плуто. И это было прекрасно.