Темный дворецкий: Искаженная реальность

Вечер в поместье Фантомхайв был нарушен ледяным ветром, принёсшим с Темзы не только обещание снежной ярмарки, но и предчувствие новой, сверкающей холодом загадки. Я сидела в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на французских глаголах, но мои мысли то и дело возвращались к утреннему разговору. Сиэль, просматривая утреннюю почту, сухо заметил, что королева выражает «живой интерес» к восстановлению общественного спокойствия на зимних гуляньях и что некий инцидент с кольцом может привлечь «нежелательное внимание» к их делам. — Значит, завтра на ярмарку? — спросила я, откладывая перо. — Официально — для поддержания имиджа молодого аристократа, интересующегося народными забавами, — ответил он, не глядя на меня. — Неофициально — чтобы посмотреть, не оставил ли этот «инцидент» интересных следов. Ты поедешь с нами. Светская кузина, впечатлённая праздничной иллюминацией, — это хорошее прикрытие для наблюдающих глаз. В его тоне не было просьбы. Была констатация факта моего нового статуса — не просто ученицы, но и части оперативной группы. Себастьян, внося чай, лишь слегка кивнул, его молчание было красноречивее любых слов: «Ваши уроки этикета, леди Мария, завтра получат практическое применение».

***

На следующее утро ледяной ветер действительно превратил Темзу в сверкающее зеркало, украшенное палатками, гирляндами и толпами нарядных горожан. Снежная ярмарка была поистине впечатляющим зрелищем: запах жареных каштанов и глинтвейна смешивался с криками торговцев и звонким смехом. Я шла рядом с Сиэлем, стараясь сохранять выражение лёгкого, безмятежного восхищения, как и подобало «кузине». Себастьян, как тень, следовал за нами, его безупречный вид контрастировал с весёлым хаосом вокруг. Именно здесь, среди этого празднества, я впервые почувствовала странное, ледяное эхо — не от мороза, а от чего-то иного. Это было похоже на лёгкий звон хрусталя, на ауру древней, мрачной силы. Я не знала тогда, что это был отголосок бриллианта «Хоуп», чей синий осколок, похожий на застывшую каплю ядовитого неба, уже начал свою смертоносную игру. Мы не сразу заметили Элизабет. Она мелькнула в толпе, как розовая бабочка в зимнем саду, её звонкий голосок перекрывал шарманку. Она что-то горячо обсуждала со своей компаньонкой Паулой, и по тому, как её взгляд скользил по прилавкам с безделушками, я поняла — она искала подарок. Подарок Сиэлю. Мое сердце невольно сжалось от сложной смеси чувств: жалости к её простодушной любви, доли раздражения и какого-то странного, почти материнского желания уберечь её от разочарования, которое неизбежно принесёт этот холодный мальчик-граф. Наш путь пресёк бойкий лавочник, сунувший Сиэлю прямо под нос деревянную игрушку — Ноев ковчег. — Взгляните, милорд! Игрушка, прославившая знаменитую корпорацию «Фантом»! Качество — выше всяких похвал! Сиэль взял игрушку, и его лицо, обычно бесстрастное, на мгновение стало ледяной маской. Я увидела, как его пальцы слегка сжали деревянные борта. — Подделка, — произнёс он тихо, но так, что торговец отшатнулся. — Настоящих ковчегов, сделанных по старинным чертежам Фантомхайв, было всего три. И все они сгорели. Вместе с поместьем. Вместе с моими родителями. Тишина, повисшая после этих слов, была гуще зимнего тумана. Я задержала дыхание. Он редко говорил о пожаре так прямо. Себастьян, стоявший сзади, не дрогнул, но в его красных глазах мелькнула тень той самой ночи. Именно в этот момент к нам подошёл инспектор Абберлайн. Его лицо было озабоченным. Разговор в чайной, куда мы последовали за ним, приоткрыл завесу тайны. Мужчина по имени Тим, труп подо льдом, украденное кольцо с голубым бриллиантом… История обрастала деталями. А затем появился Лау со своими загадочными намёками, и кусочки пазла начали складываться в мрачную картину. Когда Фред проговаривается о похищенных девушках и жестокой судьбе прежних владельцев кольца, я ловлю взгляд Сиэля. В его глазах нет сочувствия к жертвам. Есть только холодный, острый интерес к механизму зла и к тому, как этот механизм можно использовать или сломать. Он видит в этом деле не трагедию, а сложную головоломку, возможно — ключ к чему-то большему. — Я присоединяюсь к расследованию, — заявляет он, и в его голосе звучит непреклонность стали. Посещение палатки Гробовщика стало кульминацией абсурда. Ледяная статуя с кольцом на пальце, виконт Чембер в роли судьи (это открытие заставило меня похолодеть — я знала, какое зло он представляет), и наконец — шокирующее откровение самого Гробовщика. Он указал на перстень Сиэля. — О-хо-хо! Да у тебя, пташка, уже есть один осколок! Вторая половинка! — его жёлтые глаза сверкнули. — Но будь осторожен, юный граф. Надежда — штука хрупкая. Разобьёшь — порежешься до кости. Я увидела, как Сиэль невольно коснулся своего фамильного перстня. Его лицо оставалось непроницаемым, но в напряжённой линии плеч читалось внутреннее смятение. Этот бриллиант, это «Надежда», была связана с его семьёй. С его прошлым. И теперь она возвращалась, неся с собой смерть и тайны. Когда он отдаёт приказ Себастьяну выиграть конкурс, я понимаю, что это уже не просто расследование по поручению короны. Это личное. И я внезапно осознаю свою роль здесь — не просто наблюдателя. Мои знания, моё понимание сюжетных ходов, моя связь с Сиэлем и Себастьяном… всё это можно использовать. Я могу быть их глазами там, куда они не могут посмотреть, их интуицией, когда холодная логика даёт сбой. Конкурс ледяных скульптур превращается в фарс, а затем — в ледяной кошмар. Когда команда Скотленд-Ярда представляет уродливую статую своего начальника, я прячу улыбку. Когда Лау представляет… ну, «произведение», посвящённое Лан Мао, я краснею до корней волос вместе с половиной зрителей. Но когда Себастьян приступает к работе, весь мир замирает. Он не вырезал скульптуру. Он её творил. Его движения на коньках были сродни магии. Лёд послушно оживал под его пальцами и лезвиями, рождая изящные формы ковчега. А когда он щёлкнул пальцами, и крыша раскрылась, показав внутри целый мир застывших, совершенных животных, дыхание застряло у меня в горле. Это была не скульптура. Это было воспоминание. Воплощение той самой игрушки, той самой невинности, которую Сиэль потерял в огне. Я посмотрела на него. Он стоял, не двигаясь, его глаза были прикованы к ледяному ковчегу. В них не было восторга. Была бездонная, леденящая пустота и боль, столь острая, что её можно было потрогать. Именно в этот момент всё пошло наперекосяк. Превзойдённые преступники пускают в ход пистолет и взрывчатку. Начинается паника. Фред Абберлайн, этот неуклюжий, честный инспектор, кричит людям, чтобы бежали, а сам остаётся. Его слова: «Я стал полицейским, чтобы защищать людей!» — звучат в ледяном воздухе с такой простой, неприкрытой храбростью, что мне становится стыдно за свою расчётливую осторожность. А потом начинается танец. Танец смерти и изящества. Себастьян на коньках. Это невозможно описать. Это нужно видеть. Он скользит между выстрелами, как чёрный демон на льду, его движения — смертоносная поэзия. Он выбивает оружие, провоцирует, играет с преступниками, как кот с мышами. И в финале — взрыв, грохот ломающегося льда, столб ледяной пыли и воды. Мы с Сиэлем оказываемся на нашем ледяном ковчеге, который, оторвавшись ото льда, плывёт, как призрачный корабль из забытого сна. Вода бьёт в лицо ледяными брызгами, я цепляюсь за борта, а Сиэль стоит на носу, смотря на тонущую скульптуру с кольцом. Его профиль в свете пожара и луны кажется высеченным из того же льда. — Кажется, «Надежда» предпочла остаться на дне, — говорит он, и в его голосе звучит не облегчение, а досада. Но «Надежда», как и все проклятые вещи, имела своё мнение. Палец статуи с кольцом отломился и, описав дугу, упал не в воду, а на быстро крепнущий у берега лёд. Я увидела это. Увидела и промолчала. Потому что в этот момент мой взгляд поймал другую сцену: вдалеке, у выхода с ярмарки, шарманщик с совершенно нечеловеческой улыбкой наблюдал за происходящим, а затем скрылся в толпе.

***

Позже, в тепле кареты, когда отогревались мокрые платья и грелись озябшие руки о грелку, царило молчание. Сиэль смотрел в окно на проплывающие огни Лондона. Себастьян, безупречный, как будто и не носился по льду, как дух бури, правил лошадьми. — Ты заметила шарманщика, — вдруг сказал Сиэль, не оборачиваясь. Я вздрогнула. Как он узнал? — Да, — призналась я. — Его улыбка… она была не человеческой. И он наблюдал. Не как испуганный зритель. Как… режиссёр. — Интересно, — произнёс он. — И где, по-твоему, сейчас кольцо? Я колебалась. Но ложь здесь была бы предательством иного рода. — Палец статуи упал не в воду. Он на льду, у левого берега, под мостом, — выдохнула я. — Я видела. Сиэль медленно повернулся ко мне. В его глазах не было гнева за то, что я промолчала. Был расчёт. — Почему не сказала сразу? — Потому что инспектор Абберлайн нашёл бы его. И это стало бы уликой в его деле. А вы… вы хотите, чтобы оно стало уликой в вашем деле. В деле Фантомхайв. — Я сделала паузу. — И потому что я видела, как на него смотрел шарманщик. Я думаю, он его уже забрал. Сиэль долго смотрел на меня, а затем кивнул, коротко и резко. — Возможно, ты права. Значит, игра ещё не окончена. Бриллиант «Хоуп» ещё не выбрал своего окончательного хозяина. Когда мы вернулись в поместье и Сиэль удалился в кабинет, Себастьян, помогая мне снять промокший плащ, тихо сказал: — Ваша наблюдательность, леди Мария, сегодня была на высоте. Вы начинаете видеть не только то, что происходит, но и то, что может произойти. Это ценно. — Я просто… не хотела, чтобы это кольцо причинило ещё больше зла, — сказала я честно. — Зло, — повторил он задумчиво. — Интересно, что есть зло в данном контексте. Убийство? Воровство? Или, может быть, сама надежда, превращённая в проклятый камень, который сводит с ума тех, кто жаждет его заполучить? — Он взглянул на дверь кабинета Сиэля. — Будем надеяться, молодой господин найдёт этому камню достойное применение. Или, по крайней мере, не позволит камню найти применение ему. На следующее утро пришли новости. Из поместья Мидфорд. Леди Элизабет, купив на ярмарке поддельный ковчег в порыве ностальгии, разбила его в отчаянии и нашла внутри… кольцо с синим бриллиантом. Оно само пришло к ней. Как предсказывал загадочный незнакомец на мосту: «Бриллиант "Хоуп" сам выбирает себе хозяина». Когда Сиэль узнал об этом, его лицо не выразило ничего. Но рука, сжимавшая газету, побелела в костяшках. — Кажется, — произнёс он ледяным тоном, — нашей «кузине» предстоит нанести визит вежливости леди Элизабет. Нужно убедиться, что её новый… аксессуар… не представляет для неё опасности. И заодно понять, как он туда попал. Я поняла. Моя роль снова менялась. Из наблюдателя и помощника я превращалась в активного участника, в дипломата, который должен был пройти в самое логово невинной, но ставшей мишенью девушки, и украсть у неё проклятое сокровище, даже не дав ей понять, что оно проклято. Чтобы спасти её. Или чтобы спасти планы Сиэля? Граница между этими понятиями в поместье Фантомхайв была столь же тонкой и зыбкой, как лёд на Темзе. И мне предстояло идти по нему.

***

Свежее утро в поместье Фантомхайв было пронизано скрытым напряжением. За завтраком Финниан и Мэйлин, перешёптываясь за сервировочным столом, обсуждали завтрашнюю дату. Их взгляды, полные смутной жалости, то и дело скользили по Сиэлю, который с ледяным безразличием вскрывал конверты с королевской печатью. Я слышала их шёпот: «Завтра же день рождения молодого господина… но ведь ничего не будет, правда? Никакого праздника…» Они знали. Все в поместье знали. Эта дата витала в воздухе, как тяжёлый, неозвученный призрак. Даже Бардрой сегодня приготовил не особенно праздничный завтрак — простые омлеты и тосты, без излишеств. Даже Танака курил свою трубку как-то особенно сосредоточенно, уставившись в одну точку. Я сидела напротив Сиэля, наблюдая за его руками — такими взрослыми и умелыми для его возраста. Они не дрожали, когда он разрывал конверты. Но в его васильковом глазу, когда он на секунду отвлёкся от письма, я увидела не боль, а нечто худшее — пустоту. Бездонную, ледяную пустоту, куда было сброшено всё, что могло чувствовать. Внезапный стук в парадную дверь нарушил тяжёлую тишину. Через мгновение в столовую влетела, словно розовый ураган, Элизабет Мидфорд. За ней, запыхавшись, следовала Паула. Лиззи сияла, её щёки порозовели от мороза и волнения. — Си-эль! С днём рождения! Ну, почти с днём! — воскликнула она, подбегая к столу и не обращая внимания на формальности. В её руке была маленькая бархатная коробочка. Сиэль медленно поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни радости, ни раздражения. Была лишь усталая отстранённость. — Элизабет. Ты рано. — Я не могла ждать! Я привезла тебе подарок! Особенный! — Она с торжествующим видом протянула коробочку. Её взгляд упала на его руки, и её сияющая улыбка вдруг замерла. — Сиэль… твой перстень. Ты носишь его снова? Сиэль посмотрел на свой палец, где фамильный перстень Фантомхайв с его тёмным сапфиром (о, я теперь знала, что это был не просто сапфир) лежал на своём законном месте. Он слегка повернул его пальцем. — Да. Себастьян починил его. Склеил осколки. Теперь он даже прочнее, чем был. Его голос был ровным, но эти слова прозвучали как приговор. Для Элизабет — приговор её надеждам, её попытке загладить вину новым, сияющим подарком. Её лицо дрогнуло. Радость сменилась растерянностью, затем обидой, и, наконец, каким-то детским, яростным ожесточением. — А… ясно, — выдохнула она, и её пальцы судорожно сжали бархатную коробочку. — Тогда… тогда мой подарок тебе не нужен. Она резко повернулась и, не сказав больше ни слова, почти выбежала из столовой. Паула, смущённо поклонившись, бросилась за ней. В поместье снова воцарилась тишина, теперь ещё более гнетущая. Себастьян, появившийся как по волшебству с графином воды, тихо спросил: — Молодой господин, учитывая завтрашнюю дату, не желаете ли вы дать указания по поводу… скромного приёма? Сиэль откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Все в комнате замерли. — Нет, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо, словно из глубокого колодца. — В этот день год назад я потерял родителей. И обрёл это, — он жестом обозначил себя, это поместье, свой титул и всё, что с ним связано. — Это не повод для праздника. Это день поминовения. И молчания. Я видела, как Мэйлин украдкой вытерла уголок глаза. Финниан опустил голову. Я же почувствовала острое, почти физическое желание что-то сказать, сделать, разбить эту ледяную скорлупу. Но я знала — никакие слова здесь не помогут. Только действия. И моё место пока — наблюдать и быть готовой.

***

Позже, когда я разбирала в библиотеке новые книги, присланные из Лондона, ко мне подошёл Себастьян. — Леди Мария, молодой господин просит вас в кабинет. Получены тревожные известия. В кабинете царила атмосфера сгущающейся грозы. Сиэль стоял у окна, держа в руках листок с телеграфной лентой. Его лицо было бледнее обычного. — Элизабет пропала, — сказал он без предисловий, оборачиваясь. — Она выпрыгнула из экипажа в пробке и убежала за каким-то шарманщиком. С кольцом. Моё сердце упало. Так он всё-таки забрал подарок с собой. И теперь она, с её детской непосредственностью и этим проклятым камнем, стала идеальной мишенью. — Но это ещё не всё, — продолжил Сиэль, и в его голосе прозвучала редкая нотка… изумления? Он протянул мне другое письмо — на плотной бумаге с королевским вензелем. — Королева. Она поручает мне расследовать серию исчезновений девочек. Все они перед исчезновением получали в подарок… фрагмент бриллианта «Хоуп». Я вздрогнула. Картина становилась чудовищной. Это была не просто охота за драгоценностью. Это была система. Ритуал. В этот момент в кабинет вошёл Себастьян с ещё одним конвертом. — Письмо от инспектора Абберлайна, молодой господин. Он подтверждает данные королевы и добавляет, что все девочки были из аристократических семей, но… не самых заметных. Идеальные жертвы — на них не поднимут большой шум, но их статус добавляет ценности «коллекции». — Коллекции кукол, — мрачно закончил я, вспомнив витрину антикварной лавки и жутковато совершенные лица тех фарфоровых созданий. Сиэль посмотрел на меня, и в его взгляде вспыхнул знакомый огонёк аналитического интереса, на этот раз смешанный с холодной яростью. — Ты что-то знаешь, Мария? Из своих… историй? Я колебалась. Рассказать ли о Дросселе Кайнзе сейчас? Но это могло спутать карты, заставить Сиэля действовать слишком прямо. — Я знаю, что в таких историях часто фигурирует… коллекционер, — сказала я осторожно. — Тот, кто видит в людях не живых существ, а объекты для своей коллекции. И который стремится превратить их в нечто «вечное» и «совершенное». Куклы… идеальная метафора для такого безумия. Сиэль задумчиво кивнул. — Себастьян, составь список всех антикварных лавок и мастерских кукольников в радиусе пяти миль от места пропажи Элизабет. И всех, кто имел доступ к фрагментам «Хоуп». Мария, — он перевёл на меня взгляд, и в нём читалась не просьба, а доверие к моей оценке, — ты поедешь со мной. Твоё восприятие… твоё чутьё на «аномалии» может быть полезным. Но ты будешь делать только то, что я скажу. Понятно? Это был не приказ подчинённому. Это был уговор между партнёрами, где один брал на себя риск, а другой — ответственность. — Понятно, — твёрдо ответила я.

***

Лондон встретил нас серым, тоскливым небом. Мы с Сиэлем ехали в одном экипаже, Себастьян правил лошадьми. Граф отдал ему чёткие указания осмотреть место, где видели Элизабет в последний раз, и встретиться с нами позже. Сам же он, как я поняла, собирался действовать нестандартно. Он вынул из кармана ленточку — ту самую, что была на подарке Элизабет, — и позвал Плуто, который бежал рядом с экипажем. — Возьми след, — коротко приказал он, протягивая ленточку псу-оборотню. Но Плуто, обычно послушный, на этот раз лишь обнюхал ленточку, фыркнул и лениво лёг на мостовую, положив голову на лапы. Он смотрел на Сиэля умными, почти насмешливыми глазами, будто говоря: «Я не ищейка, я — божественное (или демоническое) существо со сложной судьбой, не унижайте меня». Именно в этот момент над нами, на краю крыши, раздался знакомый, пронзительный смех. — О-хо-хо-хо! Какая трогательная сценка! Юный граф без своей тени! И с каким очаровательным… пёсиком! Грелль Сатклифф в своём алом мундире жнеца балансировал на карнизе, его стеклянные очки сверкали в тусклом свете. Он прыгнул вниз, приземлившись с неестественной лёгкостью перед нами. — Меня, знаете ли, понизили, — с наигранной печалью сообщил он. — После всей той истории с мадам Рэд. Теперь я на подхвате. И представляете, кого я встретил? Вас! Совершенно одного. Где же ваш ненаглядный демон? Неужели бросил? В голосе Грелля звучала неприкрытая радость. Сиэль оставался спокойным, но я видела, как напряглись его плечи. Плуто, наконец, поднялся, зарычав, но больше от смущения, чем от угрозы. И тут произошло неожиданное. Плуто, словно что-то унюхав на самом деле, вдруг рванул с места. Не на ленточку, а куда-то в сторону, сбивая с ног уличного торговца. Сиэль, не раздумывая, бросился за ним. Я последовала, сердце колотилось где-то в горле. Грелль, хихикая, прыгал по крышам параллельно нам. Плуто привёл нас к той самой антикварной лавке. В витрине, среди других кукол, сидела она… её розовое платье, её золотые волосы, уложенные в знакомые локоны… Это была Элизабет. Или её идеальная, жуткая копия из фарфора. Она сидела с безжизненной улыбкой, её стеклянные глаза смотрели в никуда. У меня похолодела кровь. Сиэль замер перед витриной, его лицо стало каменным. Даже Грелль спрыгнул на землю и присвистнул. — Вот это работа… — прошептал он почти с восхищением. — Дроссель Кайнз. Мастер. Я слышал о нём в списках. Он… особенный клиент для нашего ведомства. Плуто, не долго думая, врезался в витрину, разбив стекло. Мы ворвались внутрь. Лавка была пуста, если не считать тысяч глаз кукол, смотревших на нас с полок. И открытой двери в дальнем углу, ведущей куда-то в тёмный переулок. Сиэль выбежал на улицу и замер. Перед ним, в разрыве между домами, стояло мрачное, полузаброшенное поместье, которого, казалось, не должно было быть здесь — Мандалей. Оно излучало зловещую, притягательную ауру. Идти туда втроём (считая Плуто) против неизвестного противника было безумием. Сиэль повернулся к Греллю. Его голос был тихим и острым. — Сатклифф. Ты хочешь развлечений? Защищай меня сегодня. В обмен на что угодно. Грелль замер, его игривость испарилась. — Что угодно? О-о-о… опасно предлагать такое мне, маленький граф. — Целый день. С Себастьяном. Делай с ним что захочешь. При условии, что он останется в рабочем состоянии. Лицо Грелля озарилось экстазом. — Целый день! С моим прекрасным, алым демоном! Да! Да! Я согласен! О, какое наслаждение меня ждёт! И с этой сделкой, пахнущей отчаянием и холодным расчётом, мы вошли в поместье Мандалей. То, что произошло внутри, было кошмаром, разыгранным в декорациях кукольного театра ужасов. Кукла-Элизабет в холле, наделённая злобной пародией на жизнь… стремительный, безжалостный удар косы Грелля… понимание, что это всего лишь кукла, наполненная опилками… И потом — появление самого Дросселя Кайнза, этого высокого, бледного человека с пальцами, тонкими и цепкими, как у паука. Его куклы из стали оказались для Грелля настоящим вызовом. Пока он и Плуто сражались с безжизненными, но прочными телами, Сиэль бросился в погоню за Кайнзом, а я, нарушив приказ, последовала за ним, держась на почтительной дистанции. Я не могла оставить его одного. Лестница, ведущая наверх, казалась бесконечной. Стены по обе стороны были увешаны масками, и по мере нашего подъёма они начинали шевелиться, их нарисованные рты открывались, подпевая тонкому, насмешливому голосу Кайнза, доносящемуся сверху: «Из золота и серебра… куколку слеплю…» Сиэль вбежал в огромный, почти пустой зал наверху. И замер. На полу, выложенный мозаикой из тёмного и светлого дерева, был знакомый знак — тот самый, что украшал пол в подземелье культистов, где он потерял всё. В этот момент с подоконника высокого арочного окна раздался спокойный, знакомый голос. — В свой день рождения вы потеряли родителей и дом, молодой господин. Не собираетесь ли вы теперь потерять и невесту? Хотя… формально она ею пока не является. На подоконнике, свесив ноги, сидел Себастьян. Он был безупречен, без единого пятнышка, будто только что вышел из нашей столовой, а не проник в логово маньяка. Его красные глаза смотрели на Сиэля с привычной смесью почтительности и бездонной, древней проницательности. Сиэль, дыша тяжело после бега, уставился на него. — Ты… как… — Я выполнил ваше поручение, осмотрел место. А затем проследил наиболее вероятный маршрут, учитывая психологию коллекционера и расположение лей-линий в этом районе, — бесстрастно отрапортовал Себастьян. — И, кажется, прибыл вовремя. Леди Элизабет жива. Пока что. Кайнз готовит для неё… материалы. Он кивнул вглубь зала, где в арочном проёме виднелось слабое свечение. — И где Грелль? — спросил Себастьян с лёгкой, почти скучающей интонацией. — Занят внизу. Я… нанял его, — сквозь зубы произнёс Сиэль. — Целый день. С вами. Я слышал, — в голосе дворецкого прозвучала тончайшая, ледяная укоризна. Но он лишь вздохнул. — Что ж. Позже разберёмся с условиями контракта. Сейчас у нас есть кукольник, которого нужно… уговорить отпустить его новую куклу. Он спрыгнул с подоконника и встал рядом с Сиэлем. Мальчик-граф и его демон. И я, стоя в тени дверного проёма, вдруг осознала всю глубину их связи. Это было не рабство и не дружба. Это была судьба, переплетённая болью, контрактом и странной, извращённой преданностью. — Мария, — не оборачиваясь, сказал Сиэль. — Останься здесь. Если что-то пойдёт не так… беги. И найди Абберлайна. Но я не двинулась с места. Я сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки не только от страха, но и от решимости. — Нет, — сказала я тихо, но чётко. Они оба обернулись. — Я тоже часть этого. Часть… этого дома. И если вы идёте спасать Элизабет и разбираться с тем, кто охотится на девочек с осколками «Надежды»… то я иду с вами. Не как гостья. Как союзник. — Я сделала шаг вперёд, выходя из тени. — У меня нет вашей силы или скорости, Сиэль. Нет могущества Себастьяна. Но у меня есть знания. И… я вижу связи, которые другие могут пропустить. Позвольте мне помочь. Не как беспомощной даме, а как… ещё одному инструменту в вашем арсенале. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь далёким звоном металла снизу и жутковатым напевом Кайнза. Себастьян смотрел на меня с тем же аналитическим интересом, что и на новую переменную в уравнении. Сиэль же смотрел долго и пристально. В его васильковых глазах бушевала буря — ярость, нетерпение, опасение… и что-то ещё. Что-то похожее на то признание, что я видела в карете после ярмарки. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Но ты — позади нас. И делаешь ТОЛЬКО то, что мы скажем. Иначе я прикажу Себастьяну унести тебя отсюда силой, даже если для этого придётся его отвлечь. Понятно? Это был худший из возможных компромиссов, но это был компромисс. Он признал моё право быть рядом, но оставил за собой контроль. — Понятно, — кивнула я. Себастьян слегка склонил голову. — Тогда, молодой господин, леди Мария… предлагаю не заставлять мастера Кайнза ждать. У него, кажется, очень плотный график. И, судя по звукам снизу, мистер Сатклифф начинает терять терпение. Мы двинулись вглубь зала, к источнику света — трое против тьмы, что пряталась за страстью к прекрасному и вечному. Наш шаг теперь был общим. И в этой жуткой, нелепой, смертельно опасной ситуации я чувствовала не ужас, а странную, леденящую ясность. Это было моё место. Здесь, между мальчиком, несущим своё проклятие, и демоном, исполняющим свой контракт. Я была третьей точкой в этом треугольнике. Человеческой точкой. И, возможно, именно это и делало нашу странную связь такой прочной.

***

Взгляд Элизабет затуманился, пока Дроссель Кайнз готовил свои инструменты. Не страх, а странная, сонная апатия обволакивала её разум. И в этой полудрёме всплыли воспоминания — яркие, как незатухающий пожар. Сиэль, каким он был до: с редкой, но настоящей улыбкой, когда они вместе запускали кораблики в пруду. А потом — долгие месяцы пустоты, слухи о страшном пожаре, о гибели Фантомхайвов. И его возвращение. Возвращение тени. Его глаза, васильковые и прекрасные, стали похожи на озёра, скованные льдом. Ни одна её уловка — ни новые платья, ни смешные истории, ни самые прекрасные подарки — не могли растопить этот лёд. Она старалась изо всех сил, с детским упрямством веря, что где-то внутри её Сиэля спряталась та самая, прежняя улыбка. Но её старания разбивались о стену его молчания, его взглядов, устремлённых куда-то вдаль, в тёмное прошлое. В зале поместья Мандалей напряжение достигло точки кипения. Слова Себастьяна о возможной потере Элизабет повисли в воздухе ледяным клинком. Сиэль резко обернулся к нему, и в его глазах вспыхнула не детская ярость, а холодный, абсолютный гнев властителя. — Забери эти слова обратно, Себастьян, — прозвучало тихо, но с такой силой, что даже я, стоявшая позади, отступила на шаг. — Я ничего больше не потеряю. Тем более — по собственной глупости. Но времени на выяснение отношений не было. Из тёмных проходов, под жутковатый напев песенки Дросселя, вышли новые куклы. Их стальные тела звенели, отражая тусклый свет. Сиэль сжал кулаки. Грелль был где-то внизу, и звуки битвы стихли. Значит, он проиграл или был отвлечён. Себастьян, однако, не выглядел обеспокоенным. Он прислушался к мелодии, и на его безупречном лице появилось выражение лёгкого презрения. — Примитивно. Управление через акустический резонанс. Каждая нота — сигнал к определённому действию суставного механизма. И тогда он сам запел. Тот же мотив, но слова… слова были другими. Его голос, низкий и бархатистый, наполнил зал новой силой. И он двинулся вперёд. Это не был бой. Это было уничтожение. Его руки, без оружия, со скоростью, невидимой для глаза, сминали сталь, рвали соединения, обращали совершенные механизмы в груду бесполезного металлолома. Он был воплощённой силой, поэзией разрушения, поставленной на службу одному-единственному приказу: защищать. Когда последняя кукла рассыпалась у его ног, он отряхнул перчатки. — Кажется, концерт окончен. Молодой господин, леди Мария, предлагаю не задерживаться. Но уйти нам было не суждено. В проёме арки появился сам Дроссель Кайнз. Его бледное лицо было искажено не злобой, а каким-то фанатичным восторгом. — Уйти? О, нет, маленький граф. Ты не можешь уйти. Ты уже принадлежишь моему хозяину. Смотри, — он указал тонким пальцем на перстень Сиэля. — Осколок «Надежды». Хозяин дарит его только избранным. Тем, кого намечает превратить в свои самые прекрасные марионетки. Из тебя выйдет кукла из чистого золота и серебра… вечная, несокрушимая… Его слова повисли в воздухе, наполненные безумной убеждённостью. Сиэль смотрел на свой перстень, и я видела, как в его глазах мелькает понимание, смешанное с отвращением. Этот камень, эта «надежда», связывала его не только с прошлым, но и с новой, невидимой угрозой. И снова запел Себастьян. На тот же мотив, но с новой, дерзкой угрозой. И прежде чем Дроссель успел отреагировать, Себастьян схватил Сиэля на руки — быстро, но без суеты, как берут что-то бесконечно ценное, — и выбросился в огромное витражное окно. Стекло разлетелось с мелодичным звоном, и они исчезли в сером свете лондонского утра. Я осталась стоять, застывшая в ужасе, лицом к лицу с улыбающимся кукольником. — А ты… — его взгляд скользнул по мне, — ты не отмечена. Но в тебе есть… интересный отблеск чужого мира. Может, и из тебя что-нибудь выйдет. Но я не стала ждать. Инстинкт самосохранения, отточенный за месяцы в этом мире, сработал. Я развернулась и побежала обратно по лестнице, к тому месту, где, как я надеялась, нас ждал экипаж.

***

Я нашла их недалеко от поместья. Себастьян ставил Сиэля на землю с безупречной осторожностью. И тут же получил звонкую пощёчину. Звук был хлёстким, сухим, как удар бича. — Ты не выполнил мой приказ, — голос Сиэля дрожал от сдержанной ярости. — Я велел расследовать дело, а не устраивать цирковые представления! Себастьян не потер щёку, даже не дрогнул. Он лишь склонил голову. — Молодой господин, пункт первый нашего контракта — защита вашей жизни и души. Он стоит выше всех последующих приказов. Угроза в лице Кайнза была непосредственной и связанной с кольцом, которое вы носите. Устранение этой угрозы было приоритетом. Сиэль смотрел на него, его грудь тяжело вздымалась. И вдруг ярость из него ушла, сменившись той самой, леденящей пустотой. Он понял правоту демона. Он всегда её понимал. Он просто… устал. Устал быть мишенью, устал от этой бесконечной игры. Он поднял руку и посмотрел на перстень. Затем, без колебаний, снял его и надел на тот же палец другое кольцо — с синим осколком «Надежды», которое он подобрал у куклы в холле. Камень холодно блеснул. — Значит, теперь я следующая мишень, — произнёс он без эмоций. — Хорошо. По крайней мере, мы знаем, на что он клюнет. Он посмотрел на Себастьяна, и в его взгляде было не доверие, а нечто более фундаментальное — принятие. Принятие того, что его защита, его сила, его месть неразрывно связаны с этим существом. — Башня, — сказал Себастьян, следуя за его мыслью. — Я осмотрел всё поместье. Кроме одной запечатанной башни. Логичное место. У подножия той самой башни мы обнаружили Грелля и Плуто. Грелль был жив, но выглядел потрёпанным и невероятно довольным. — О, какое наслаждение! Эти железные дамочки были так сильны! Почти как мой ненаглядный алый! — Затем он надулся. — Но потом они все замерли. Скукота. Плуто же сидел, скучая, и облизывал лапу. Но когда мы приблизились к массивной, лишённой ручки двери башни, его ошейник — простой кожаный ремешок, надетый Себастьяном, — начал светиться тусклым зелёным светом. Плуто заворчал, его форма заколебалась, и через мгновение перед нами стоял демонический пёс, его глаза горели тем же светом. Он ткнулся мордой в дверь. На дереве проступили сложные, светящиеся символы, которые тут же погасли с шипением. Дверь отворилась с тихим скрипом. То, что мы нашли наверху, остановило нам сердца. Элизабет сидела на стуле, неподвижная, её прекрасное лицо было… гладким. Слишком гладким. Как у фарфоровой куклы. Цвета на щеках были нарисованы. — Лиззи, — позвал Сиэль, и в его голосе впервые за этот день прозвучала не притворная холодность, а настоящее напряжение. Он подошёл, потряс её за плечи. — Элизабет! Её веки дрогнули, открылись. Глаза были её, живые, полные смятения и страха, но обрамляло их кукольное, недвижимое лицо. Её взгляд упала на палец Сиэля, на синий бриллиант. И на её неподвижных губах дрогнул намёк на улыбку. — Сиэль… ты надел… моё кольцо… — её голос был слабым, механическим, будто исходил из музыкальной шкатулки. — Я… рада… И тут с потолка, из темноты под самой крышей, раздался голос Дросселя. Тело Элизабет дёрнулось. Она встала с неестественной, рывковой грацией, её рука схватила стоявшую рядом алебарду. Её глаза были полы ужаса, но тело повиновалось не ей. Оружие взметнулось, направляясь в Сиэля. Себастьян был между ними мгновенно. Он парировал удар запястьем, металл звенел о металл. — Сатклифф! Нити! — бросил он, удерживая обездвиженную в судороге усилия Элизабет. Грелль, сиявший от восторга, взметнул косу. «О, да! Разрезать связи! Какая восхитительная метафора!» Светящиеся нити, невидимые до того, проступили в воздухе, соединяя Элизабет с темнотой под крышей. Один взмах — и нити порвались с тихим, печальным звоном. Элизабет рухнула на пол, как тряпичная кукла. — Все нити ведут к нему, — указал Себастьян вверх, на силуэт Дросселя. — Он — кукловод. И, кажется, сам марионетка. И тогда нити опутали нас. Они вырвались из темноты, обвивая руки, ноги, горло. Дроссель спустился ниже, его лицо сияло безумием. — Из чего же сделать таких особенных гостей? Золото? Кость? Шёлк? — Интересный вопрос, — голос Себастьяна прозвучал раздумчиво, хотя его связывали десятки нитей. — А из чего сделан вы, мастер Кайнз? Ваша плоть холодна, пульса нет… Некачественные материалы. — Я… человек! — закричал Дроссель, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, трещина. — Сомнительно, — парировал Себастьян. И в тот момент, когда внимание Дросселя дрогнуло, дворецкий двинулся. Он не рвал нити. Он использовал их как точку опоры. Его нога, быстрая как взмах крыла, подцепила на полу оружие и швырнула её в кукольника. Удар пришёлся в грудь. Дроссель ахнул, нити ослабли. Этого мгновения хватило. Себастьян вырвался из ослабших пут, прыгнул вверх, подхватил падающую алебарду и, описав в воздухе смертоносную дугу, рассек Дросселя от плеча до пояса. Не было крови. Только клубы пыли и что-то похожее на старые, сухие лепестки и древесную стружку. Кукольник рухнул. Из зияющего разреза высыпался наполнитель. — Он… кукла, — констатировал Сиэль, высвобождаясь из обвисших нитей. — Его душу забрали пять лет назад, — подтвердил Грелль, заглядывая в свои списки на запястье. — Но кто-то… вдохнул в эту оболочку что-то новое. Не душу. Волю. Цель. В этот момент Элизабет застонала. Мы обернулись. Цвет возвращался к её лицу, кукольная гладкость кожи уступала место живой текстуре. Она открыла глаза, полные слёз. — Сиэль… Я… я хочу устроить тебе праздник. Настоящий. В твой день рождения. Пожалуйста? Он смотрел на неё — на эту глупую, наивную, непоколебимо преданную девочку, которая только что была на волосок от смерти и превращения в вещь. И в его глазах, всего на мгновение, растаял лёд. Не появилась улыбка. Но появилось что-то мягче, человечнее. — Хорошо, Лиззи, — тихо сказал он. — Устрой. И в этот момент искалеченный торс Дросселя дёрнулся. Он поднялся на локтях, его голова болталась на остатках материала. — Должен… доложить… хозяину… — прошипел он и, волоча за собой кишки из пыли, пополз к небольшой двери в стене. Он отворил её и рухнул на порог. За дверью была маленькая комната. В центре стояло высокое кресло, повёрнутое спинкой. Рядом, помахивая хвостом и облизывая чьи-то пальцы, лежал Плуто в собачьей форме. В кресле кто-то сидел. Раздался голос. Извиняющийся, вежливый, бесконечно фальшивый. — Мои глубочайшие извинения за неподобающее поведение моего дворецкого. Он, кажется, вышел из-под контроля. Сиэль шагнул вперёд. — Зачем? Зачем превращать девочек в кукол? — Чтобы сохранить их красоту, — последовал ответ. — Мимолётную, хрупкую красоту юности. Я даю ей вечность. Разве это не милосердно? — А зачем тогда я? — Сиэль с силой швырнул кольцо с бриллиантом в сторону кресла. Оно звякнуло о дерево и упало на пол. — Тебя? О, маленький граф… Я не знаю, зачем ты понадобился Дросселю. Но я вижу, что ты есть. Ты — осквернённое существо. Нечистое. И я не могу позволить такой скверне существовать. Её нужно уничтожить. Сиэль, не выдержав, рванулся вперёд, обежал кресло… Оно было пустым. В нём сидело чучело в дорогом камзоле, а на его коленях — маленькая, уродливая марионетка. Марионетка повернула голову, её нарисованная улыбка растянулась. — Уничтожить скверну! — проскрипела она и, прыгнув на пол, проворно выбежала из комнаты, её смех звенел в коридорах. Мы бросились в погоню, но на пороге столкнулись с Себастьяном, который стоял, прислушиваясь. — Никого нет, — сказал он. — Ни одной живой души, кроме нас, в радиусе. Но нити… нити всё ещё здесь. Кто-то управлял всем этим. Отсюда. Или… отовсюду.

***

А в поместье Фантомхайв случилось невероятное. За столом, украшенным скромными, но изящными декорациями (стараниями Мэйлин и Паулы под строгим надзором Себастьяна), сидели Элизабет, слуги и я. Сиэль терпел это с видом мученика, но когда Себастьян разрезал рождественский пудинг и из его куска Сиэль достал то самое кольцо с синим бриллиантом, на его лице не было раздражения. Была глубокая, усталая задумчивость. — Кажется, подарок настойчиво желает вернуться к вам, молодой господин, — заметил Себастьян. — Возможно, потому что был преподнесён с искренним чувством. Позже, когда Элизабет уехала, сияющая от счастья, что её праздник «удался», Сиэль спросил о поместье Мандалей. — Барон Мандалей давно помещён в лечебницу, — доложил Себастьян. — Поместье пустует. Ни следов кукол, ни нитей. Как будто ничего и не было. — Но было, — тихо сказал я. Мы стояли в кабинете, только мы трое. — Кто-то управлял этим. Кто-то, кто говорит об «осквернении» и «скверне». Сиэль посмотрел на кольцо у себя на пальце, затем перевёл взгляд на меня. — Ты сегодня могла погибнуть, — сказал он неожиданно. — Ты побежала тогда не туда, куда я сказал. — Я не могла остаться, — ответила я просто. — И не могла убежать совсем. Вы… оба… слишком глубоко в этой истории. И я… я тоже часть её теперь. Он долго смотрел на меня. Себастьян стоял в стороне, его присутствие было незыблемой константой. — Глупо, — наконец произнёс Сиэль. — Чистейшая сентиментальная глупость. Которая, — он добавил после паузы, — почему-то делает поместье немного менее… пустым. Не делай так больше без приказа. Это была не благодарность. Это было признание. Признание того, что моё место здесь не по прихоти, а по праву выбора. Пусть и глупого.