Темный дворецкий: Искаженная реальность

Это был момент чистой интуиции, вспышка понимания, озарившая сознание Марии среди царящего вокруг хаоса. Она стояла чуть поодаль от основного действия, прижав веер к груди, и наблюдала, как десятки людей, ещё минуту назад мирно смаковавших изысканные блюда, корчатся в припадках нечеловеческой ярости. Их глаза горели безумным огнём, изо ртов вырывались хриплые проклятия, а движения стали резкими, неестественно сильными. «Запретная специя, — пронеслось в её голове, и холодок пробежал по спине. — Та самая, из канона. Она пробуждает тьму, делает явными все подавленные желания, всю скрытую агрессию. Но… почему не все?» Её взгляд метнулся к королевской ложе, где Эш Ландерс, невозмутимый и элегантный, протягивал королеве Виктории небольшую золотистую булочку. Булочка. Мария перевела взгляд на Себастьяна, который, как вихрь в чёрном фраке, носился по залу, уворачиваясь от разъярённых зрителей и одновременно пытаясь прикрыть Сиэля. В его руке была та самая поварёшка, которой он ловко орудовал как смертоносным оружием. Но что, если… что, если оружие было не в поварёшке? «Карри в булочках, — мысль оформилась, став кристально ясной. — Себастьян готовил их с безупречным мастерством, но и с чем-то ещё. С чем-то, что демон, даже не осознавая этого, вкладывает в свою стряпню, когда выполняет приказ господина не просто накормить, а… победить. Сделать лучше. В его карри есть частица его преданности, его странной, извращённой, но верности». Агни говорил о любви. О том, что его карри — это творение мира. Но Себастьян… Себастьян — демон. Его карри не может быть наполнено любовью в человеческом понимании. Но оно наполнено служением. А служение его господину, в контексте этого конкурса, было направлено на создание чего-то… хорошего. Чего-то, что должно было победить. И это «хорошее» нейтрализовало «злое». Мария рванула с места, забыв о приличиях и этикете. Её юбки мешали бежать, но она не обращала внимания. Она пробиралась сквозь толпу испуганных и одержимых, пока не оказалась рядом с Сиэлем. Граф стоял, вцепившись в трость, его лицо было бледным, но глаза горели холодным, аналитическим огнём. Он тоже пытался понять. — Сиэль! — выдохнула она, хватая его за рукав. Он резко обернулся, готовый отчитать за неуместность, но увидел её лицо — бледное, но с горящими глазами, полными не паники, а понимания. — Что? — резко спросил он, но в его голосе не было раздражения, только требование ответа. — Булочки! — выпалила Мария, стараясь говорить быстро и чётко, перекрывая шум битвы. — Посмотри на королеву! Она ест булочку, и она в здравом уме! Посмотри на тех, кто ел булочки! Сома, твои слуги! Они не тронуты безумием! Специя пробуждает тьму, а булочки Себастьяна… они нейтрализуют её! Они наполнены чем-то противоположным! Сиэль уставился на неё, и в его васильковом глазу мелькнуло сначала недоверие, а затем — стремительное, холодное осознание. Его взгляд метнулся к королевской ложе, к Эшу, стоявшему рядом с ней, к Соме, который, держа в руке надкусанную булочку, с ужасом смотрел на беснующуюся Мину. К Финниану, Бардрою и Мэйлин, которые, хоть и были напуганы, но сохраняли ясность рассудка. Они все ели булочки. — Себастьян! — крикнул Сиэль, и его голос, пронзительный и властный, перекрыл даже рёв одержимых. Чёрная тень метнулась к нему, замирая в почтительном поклоне, несмотря на творящийся вокруг ад. — Молодой господин? — Булочки! — приказ прозвучал чётко, как удар хлыста. — Твои булочки с карри. Накорми ими одержимых. Немедленно. На одно бесконечное мгновение в красных глазах Себастьяна мелькнуло удивление. А затем — понимание. Он схватил поднос с остывающими булочками, стоявший на ближайшем столе, и вновь исчез в вихре движения. То, что произошло дальше, было почти комично, если бы не было так отчаянно. Себастьян, с грацией, достойной лучшего применения, метал булочки в открытые рты одержимых, как искусный жонглёр. Булочка — в разинутый в крике рот разъярённого джентльмена. Тот замер, проглотил, и ярость на его лице сменилась недоумением. Булочка — в пасть грузного торговца, занесшего кулак над испуганной дамой. Он застыл, моргнул, и его рука безвольно опустилась. Эффект был мгновенным и тотальным. Тьма, пробуждённая запретной специей, отступала перед чем-то, что было в этих булочках. Перед теплом, перед заботой, перед… любовью? Сиэль, наблюдая за этим, невольно усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Какая ирония, — пробормотал он, достаточно громко, чтобы Мария услышала. — Демон приготовил карри. И наполнил булочки… добротой. Кто бы мог подумать, что у чёрта есть сердце, и оно работает на кухне. Мария почувствовала, как к горлу подступают слёзы — облегчения, нервного перенапряжения, и странной, щемящей гордости. За себя. За Себастьяна, который, сам того не желая, стал орудием спасения. За Сиэля, который, несмотря на свою ледяную маску, умеет принимать верные решения в самый отчаянный момент. Тем временем Агни и Себастьян, действуя в неожиданном тандеме, расчищали проход к Мине. Но та, обезумев окончательно, с ревом, напоминающим рык раненой тигрицы, рванулась прямо к королевской ложе. Её глаза горели красным, в руке сверкал обломок стула. И тогда на её пути встал он. Сома. Принц вышел вперёд, раскинув руки, словно пытаясь защитить не только королеву, но и саму Мину от её собственного безумия. В его позе, в его лице было что-то такое древнее, такое величественное, что на мгновение показалось — это не мальчик, а сам бог Шива, останавливающий разбушевавшуюся Кали. — Мина, остановись! — крикнул он, и в его голосе звенела не мольба, а приказ. — Я здесь! Мина замерла на долю секунды, её безумный взгляд сфокусировался на нём. Но инерция была слишком велика. Она рванулась вперёд, занося дубину… и её нога скользнула на раздавленном панцире голубого омара, валяющимся в луже соуса. С громким шлепком она рухнула на пол, потеряв сознание. Тишина, наступившая после этого падения, была оглушительной. Её нарушало лишь тяжёлое дыхание пришедших в себя людей и тихий, мелодичный смех Лау, наблюдавшего за происходящим с балкона.

***

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Одержимые, пришедшие в себя, озирались по сторонам в недоумении, не понимая, что произошло. В зал ворвались полицейские во главе с бледным, как мел, Артуром Рэндаллом, который, увидев масштаб разрушений, только и смог, что беспомощно открывать и закрывать рот. Эш Ландерс, невозмутимый и элегантный, как всегда, подошёл к Сиэлю. Его лицо, лишённое эмоций, не выражало ни благодарности, ни укора. Только констатация факта. — Граф Фантомхайв. Её Величество передаёт вам свою искреннюю благодарность за отлично проделанную работу. — Он сделал паузу. — И поздравляет с получением королевского ордера. Булочки с карри от корпорации «Фантом» отныне имеют официальный статус поставщика королевского двора. Её Величество отметила, что это блюдо… обладает удивительной способностью исцелять тьму в душах людей. Сиэль принял эту новость с каменным лицом, лишь слегка склонив голову. — Передайте Её Величеству мою глубочайшую признательность.

***

Позже, когда хаос окончательно улёгся и зал опустел, оставив после себя лишь лужи соусов и запах карри, смешанный с дымом и страхом, состоялся разговор. Сома стоял перед Сиэлем, и его глаза, обычно сияющие беззаботным светом, были серьёзны до непривычности. — Сиэль… граф Фантомхайв. — Он низко поклонился, по всем правилам этикета, которым его учили когда-то давно. — Я благодарю тебя. Если бы не ты, я так и остался бы маленьким эгоистом, думающим только о своих потерях. Ты показал мне, что значит быть сильным. Что значит бороться за то, что действительно важно. — Он выпрямился, и в его глазах горела новая, непривычная решимость. — Я решил. Я объезжу весь мир. Увижу другие страны, других людей. Стану сильным. По-настоящему сильным. Чтобы однажды вернуться домой и быть достойным правителем для своего народа. Агни, стоявший за спиной принца, смотрел на него с выражением бесконечной гордости и обожания. Затем он перевёл взгляд на Себастьяна и также низко поклонился. — Мистер Михаэлис. Я благодарю вас. И вас, леди Мария. — Он посмотрел на неё, и в его глазах читалось тёплое уважение. — Вы все… мы с принцем многому у вас научились. Моей стране, Индии, ещё многому предстоит научиться у англичан. Но сегодня я понял одну важную вещь. — Какую же? — спросил Себастьян, в его голосе звучало вежливое любопытство. — Что все люди, в конечном счёте, похожи, — мягко сказал Агни. — Независимо от национальности, цвета кожи, веры. Все мы ищем любви, преданности и смысла. Себастьян замер на мгновение, его красные глаза расширились от едва уловимого удивления. А затем уголки его губ дрогнули в тени улыбки. — Меня впервые кто-то назвал другом, — произнёс он тихо, почти про себя. Но Мария услышала. И её сердце сжалось от странной, щемящей жалости к этому бессмертному существу, запертому в вечности без права на человеческие чувства. Сома, не выдержав напряжения, вдруг шагнул к Сиэлю и уткнулся лицом ему в плечо. Плечи принца затряслись в беззвучных рыданиях. — Я потерял её, — прошептал он. — Мину. Я так надеялся… так верил… Сиэль стоял неподвижно, как каменное изваяние, его лицо ничего не выражало. Но Мария, стоявшая рядом, видела, как его рука, та, что не держала трость, на долю секунды дрогнула, словно желая подняться и коснуться головы плачущего принца. Она не поднялась. Но сам этот импульс сказал ей больше, чем любые слова. Агни положил руку на плечо своего господина и мягко, но настойчиво, отвёл его в сторону. — Пойдёмте, ваше высочество. Нам пора. Нас ждёт долгий путь. Они ушли, растворившись в сумраке вечернего Лондона, оставив после себя лишь воспоминания и странное, щемящее чувство утраты и надежды одновременно. — Вы сегодня проявили недюжинную проницательность, леди Мария, — тихо сказал он. — Ваша догадка с булочками… она спасла многих. Возможно, даже больше, чем вы думаете. — Я просто вспомнила, что иногда ответ кроется в самых простых вещах, — тихо ответила она. — В булочке. В доброте. В том, чтобы просто быть рядом. Себастьян ничего не ответил.

***

      Мария сидела напротив Сиэля, наблюдая, как за окном проплывают покрытые инеем поля и редкие перелески. Граф, вопреки обыкновению, не читал бумаги и не строил планов. Он просто сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в одну точку — на собственные руки, сложенные на набалдашнике трости. Его лицо, обычно хранившее маску ледяного спокойствия, сейчас было расслаблено, почти беззащитно. Тени от проплывающих мимо деревьев скользили по нему, делая черты то резче, то мягче. Себастьян, как всегда безупречный, управлял экипажем снаружи, оставив их наедине. Мария чувствовала, как тишина в карете становится всё более плотной, почти осязаемой. Ей хотелось нарушить её, но она боялась спугнуть это хрупкое, непривычное спокойствие. — Ты сегодня хорошо держалась, — вдруг произнёс Сиэль, не меняя позы и не глядя на неё. Голос его звучал тихо, без обычной командирской резкости. — С булочками. Я не подумал об этом. Мария вздрогнула от неожиданности. Похвала от Сиэля Фантомхайва была подобна редчайшему цветку — она почти никогда не цвела. — Я… я просто вспомнила, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. — В моём мире говорят: «Всё гениальное — просто». Иногда ответ лежит прямо перед носом, но мы слишком усложняем, чтобы его увидеть. — Хм, — Сиэль чуть повернул голову, и его васильковый глаз встретился с её взглядом. В нём не было привычной оценивающей холодности. Была усталость и что-то ещё — что-то, чему Мария не могла подобрать названия. — Ты часто говоришь «в моём мире». Ты скучаешь по нему? Вопрос застал её врасплох. Она задумалась, по-настоящему задумалась впервые за долгое время. Скучает ли она? По миру, о котором почти ничего не помнит? По людям, чьи лица стёрлись из памяти? — Странно, но… нет, — честно ответила она, глядя в окно на уходящие за горизонт поля. — Там у меня ничего не было. Ни воспоминаний, ни привязанностей. А здесь… — Она запнулась, подбирая слова. — Здесь я хоть и чужая, но… я чувствую себя живой. По-настоящему. Сиэль молчал так долго, что Мария решила — разговор окончен. Но когда она уже собиралась отвернуться к окну, он заговорил снова, и его голос прозвучал тише обычного. — Я понимаю это чувство. Быть чужим среди своих. Знать, что ты не такой, как все, и никогда уже не станешь. Мария перевела на него взгляд. Он снова смотрел на свои руки, и в его профиле, освещённом бледным зимним солнцем, было столько неподдельной, недетской тоски, что у неё сжалось сердце. — Сиэль… — прошептала она, забыв о титулах. — Ты не чужой. Не для всех. Он резко повернул голову, и его взгляд впился в неё, ища подвох, насмешку, ложь. Но не нашёл. Мария смотрела на него открыто, без страха, без заискивания. Просто… смотрела. Видела его. Таким, какой он есть. На мгновение — всего на одно бесконечное мгновение — маска дала трещину. В его глазах мелькнуло что-то беззащитное, почти детское. А затем веки опустились, скрывая это мимолётное видение. — Ты устала, — сказал он, возвращая себе привычный ровный тон. — Отдохни. До поместья ещё час. Мария кивнула, понимая, что разговор окончен. Но в груди разливалось тепло. Она увидела его. Настоящего. И это значило больше, чем любые слова.

***

Поместье встретило их уютным теплом и суетой слуг. Мэйлин тут же бросилась помогать Марии снять дорожное платье, щебеча о том, как они все волновались, как гордятся победой и как Бардрой уже готовит праздничный ужин (что автоматически означало «пожарная тревога гарантирована»). Финниан с сияющими глазами таскал чемоданы, то и дело роняя их и рассыпая содержимое. Даже Танака, казалось, одобрительно попыхивал чуть чаще обычного. Но Мария почти не слушала. Её мысли были там, в карете, в том мимолётном взгляде, который она поймала. Вечером, после ужина, который Бардрой всё-таки умудрился слегка подпалить, но оттого он стал только вкуснее (или всем просто хотелось есть после долгой дороги), Мария вышла в зимний сад. Она любила это место — стеклянные стены, за которыми кружились снежинки, и буйство зелени, не подвластное капризам английской погоды. Здесь пахло влажной землёй и цветами, и здесь можно было побыть одной со своими мыслями. Она не слышала его шагов — Сиэль, как и его дворецкий, умел двигаться бесшумно. Просто вдруг почувствовала его присутствие, обернулась — и увидела графа, стоящего в проёме двери. На нём был домашний сюртук, без привычного строгого костюма, и это делало его… проще. Доступнее. — Не спится? — спросил он, делая шаг в сад. — Не спится, — эхом отозвалась Мария. — Здесь хорошо. Спокойно. Сиэль подошёл ближе, остановился у куста с крупными белыми цветами, тронул лепесток кончиком пальца. — Моя мать любила этот сад, — тихо сказал он. — Она говорила, что цветы не лгут. В отличие от людей. Они всегда такие, какие есть. Мария молчала, боясь спугнуть эту редкую откровенность. — После её смерти я почти не приходил сюда. Слишком много воспоминаний. — Он убрал руку и повернулся к ней. — Но сегодня… захотелось. Их взгляды встретились. В полумраке сада, освещённого лишь несколькими газовыми лампами, его глаза казались не васильковыми, а почти чёрными, бездонными. — Спасибо, — вдруг сказал он. — За что? — искренне удивилась Мария. — За то, что не пытаешься меня жалеть. За то, что не смотришь на меня как на сломанную игрушку. За то, что… видишь. Не графа. Не Сторожевого пса. А просто… Он запнулся, не в силах подобрать слово. — Человека? — тихо подсказала Мария. Сиэль усмехнулся — горько, но без обычной язвительности. — Человека ли? После всего, что я сделал и что сделали со мной… иногда мне кажется, что я стал чем-то другим. Чем-то, что только притворяется человеком. Мария сделала шаг вперёд. Один шаг, сокративший расстояние между ними до полуметра. — Знаешь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — в моём мире есть одна старая мудрость. «Тьма не означает отсутствие света. Она означает, что свет где-то рядом, просто пока скрыт». Ты носишь в себе тьму, Сиэль. Но это не значит, что ты сам — тьма. Он смотрел на неё, не мигая. В его глазах боролись недоверие, желание поверить и страх снова обжечься. — Откуда ты знаешь? — спросил он хрипло. — Откуда ты можешь знать, что я такое? — Я знаю, — просто ответила Мария. — Потому что я видела тебя в самые разные моменты. Когда ты злишься, когда планируешь, когда устаёшь так, что маска спадает. И каждый раз я вижу не монстра. Я вижу мальчика, которого судьба заставила вырасти слишком рано. Который несёт на своих плечах груз, неподъёмный для взрослого мужчины. И который, несмотря ни на что, продолжает идти вперёд. Сиэль молчал. Его лицо в полумраке было непроницаемо, но Мария заметила, как дрогнули пальцы, сжимающие трость. — Ты… — начал он и снова замолчал. Вдруг, не сговариваясь, они оба посмотрели в центр сада, где между двух пальм было небольшое свободное пространство, залитое лунным светом. — Помнишь наш танец? — тихо спросила Мария. — После бала, когда Лиззи разбила кольцо? — Помню, — ответил Сиэль, и в его голосе послышались нотки, которых она никогда раньше не слышала — мягкость, смешанная с удивлением. — Это был… странный вечер. — Хочешь повторить? Он уставился на неё так, будто она предложила ему станцевать на крыше горящего дома. А затем — о чудо! — уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Самую настоящую, без тени сарказма. — Без музыки? — Музыка у нас внутри, — улыбнулась Мария, протягивая ему руку. Сиэль смотрел на её ладонь несколько долгих секунд. А затем, словно приняв какое-то важное внутреннее решение, отложил трость и вложил свою руку в её. Они замерли друг напротив друга. Мария положила свободную руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью сюртука. Сиэль, помедлив, опустил ладонь на её талию. Его рука была лёгкой, почти невесомой, но в этом прикосновении было столько доверия, что у Марии перехватило дыхание. Они двинулись. Медленно, почти невесомо, подчиняясь не звукам, а внутреннему ритму, который слышали только они двое. Снег за стеклянными стенами кружился в своём беззвучном танце, подсвеченный луной. А здесь, среди цветов и зелени, кружились в вальсе двое — мальчик, несущий на плечах проклятие, и девушка, потерявшая своё прошлое, но нашедшая настоящее. Мария чувствовала, как напряжение понемногу уходит из его тела. Как его рука на её талии становится чуть увереннее, но не наглее. Как дыхание выравнивается, становясь глубже и спокойнее. Он закрыл глаза, отдаваясь движению, и в этот миг он был просто Сиэлем. Не графом. Не Сторожевым псом. Просто мальчиком, танцующим в зимнем саду с девушкой, которой каким-то чудом удалось заглянуть ему в душу. Они не знали, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Луна всё так же висела над садом, снег всё так же падал за стёклами, и мир за пределами этого островка тишины перестал существовать. Когда они остановились, Сиэль не убрал руку сразу. Он стоял, глядя на Марию снизу вверх (она была выше на полголовы), и в его глазах было что-то такое, от чего у неё защемило сердце. Благодарность? Нежность? Удивление? А может, всё сразу. — Мария… — прошептал он, и это прозвучало как самое важное слово в его жизни. — Я здесь, — так же тихо ответила она. — Я никуда не денусь. Он хотел сказать что-то ещё — она видела это по тому, как дрогнули его губы, как напряглись скулы. Но в этот момент в коридоре послышались шаги, и маска снова вернулась на своё место. Сиэль отступил на шаг, поднимая трость, и когда Мэйлин заглянула в сад, чтобы позвать «чай пить, а то остынет», они стояли на почтительном расстоянии друг от друга, и ничто не выдавало только что случившегося чуда. Кроме одного — когда Мэйлин ушла, Сиэль обернулся к Марии и тихо, почти неслышно, сказал: — Завтра. В это же время. Здесь. Это было не приглашение. Это была просьба. И Мария, кивнув, поняла, что только что ступила на территорию, где нет карт и правил. Где единственным ориентиром было хрупкое, только зарождающееся доверие между ней и этим мальчиком, запертым в теле ребёнка и в душе — взрослого, раненого зверя.

***

Утром следующего дня поместье гудело как растревоженный улей. Королевский ордер — это вам не шутка! Бардрой пытался испечь праздничный пирог в форме булочки с карри (результат выглядел как сгоревший метеорит, но был съедобен). Финниан украшал холл гирляндами из осенних листьев, которые он каким-то чудом сохранил в оранжерее. Мэйлин носилась с тряпкой, пытаясь навести лоск везде, где только можно. Мария помогала Мэйлин расставлять цветы в вазах, когда в холле появился Себастьян. Он нёс поднос с чайным сервизом, но его красные глаза, скользнув по Марии, задержались на ней на долю секунды дольше обычного. В этом взгляде читалось знание. Он видел. Он всегда всё видел. — Леди Мария, — его голос был безупречно вежлив. — Молодой господин просит вас присоединиться к нему в библиотеке для обсуждения… некоторых вопросов. Мария кивнула, чувствуя, как предательски ёкнуло сердце. Она передала вазу Мэйлин и, оправив платье, направилась в библиотеку. Сиэль сидел в своём кресле у камина, но сегодня он не читал и не писал. Он просто смотрел на огонь, держа в руках чашку с чаем. Когда она вошла, он поднял на неё взгляд — и в этом взгляде не было ничего от ледяного графа. Был просто тёплый, почти человеческий интерес. — Садись, — кивнул он на кресло напротив. Мария села, чувствуя себя неловко от этой новой, непривычной близости. Себастьян, поставив поднос на столик, бесшумно исчез за дверью, оставив их наедине. — Сегодня ночью… — начал Сиэль и запнулся, впервые за всё время выглядя по-настоящему неуверенным. — Я хотел спросить… почему ты? Вопрос был сформулирован странно, но Мария поняла. — Почему я не боюсь тебя? Почему не отшатываюсь, не пресмыкаюсь? — уточнила она. Он кивнул. Мария задумалась, глядя на огонь. — Потому что я вижу в тебе не только то, что ты показываешь миру, — тихо сказала она. — Я вижу того, кем ты мог бы быть, если бы не… всё это. И мне кажется, что этот человек — он хороший. Настоящий. Просто очень глубоко спрятанный. Сиэль долго молчал, обдумывая её слова. — Ты странная, — наконец произнёс он, но в его голосе не было обиды. Скорее, удивлённое принятие. — Ты появилась из ниоткуда, ничего не помнишь о себе, но при этом знаешь о нас больше, чем мы сами. Ты не пытаешься использовать это знание в корыстных целях. Ты просто… помогаешь. Почему? Мария улыбнулась — тепло, открыто, как улыбаются только самым близким. — Может быть, потому что здесь я нашла то, чего у меня никогда не было, — просто ответила она. — Дом. Семью. Друзей. — Она помолчала. — Тебя. Последние два слова повисли в воздухе, наполняя комнату особой, трепетной тишиной. Сиэль смотрел на неё, и в его глазах отражался огонь камина, делая их живыми, тёплыми. — Ты тоже странная, — парировала Мария, нарушая тишину с лёгкой усмешкой. — Десятилетний граф, который умнее половины палаты лордов, торгуется с демоном и при этом умудряется сохранять чувство юмора. Знаешь, в моём мире таких называют «нестандартными». — «Нестандартный», — повторил Сиэль, пробуя слово на вкус. — Звучит почти как комплимент. — Это он и есть, — подтвердила Мария. — Самый настоящий. Они сидели в тишине, глядя на огонь, и это молчание было красноречивее любых разговоров. Два человека — один потерявший всё, другой не помнящий ничего — нашли друг в друге что-то, чему нет названия. Не любовь — пока нет, и не дружба в привычном понимании. Что-то более глубокое, более хрупкое и одновременно более прочное. Понимание. Принятие. Тихая радость от того, что ты не один в этом огромном, враждебном мире.

***

Вечером, когда слуги наконец угомонились и поместье погрузилось в сон, Мария снова пришла в зимний сад. Сиэль уже ждал её, стоя у того же куста белых цветов. Он снова был в домашнем сюртуке, без трости, и в лунном свете казался почти эфемерным, нереальным. — Ты пришла, — сказал он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что у Марии защипало в глазах. — Я обещала, — просто ответила она. Они снова танцевали. Медленно, почти невесомо, под безмолвную музыку ночи. И когда Сиэль, в какой-то момент, положил голову ей на плечо, позволив себе на мгновение стать просто уставшим ребёнком, Мария обняла его, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Всё будет хорошо, — прошептала она, гладя его по волосам. — Что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю. Он не ответил. Но его рука, лежащая на её талии, чуть сжалась, словно боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. За стеклянными стенами падал снег, укутывая поместье в своё белое, чистое покрывало. Где-то вдали, в Лондоне, готовились к новым интригам «Наблюдатели». Где-то в темноте бродили жнецы и демоны. Но здесь и сейчас, в этом маленьком оазисе тепла и света, было только двое. Мальчик, несущий проклятие. И девушка, подарившая ему надежду. И этого было достаточно. Пока что — более чем достаточно.

***

      После того вечера в зимнем саду прошла неделя. Неделя тихих разговоров у камина, украдкой брошенных взглядов и тех самых ночных танцев, ставших их маленьким секретом. Мария чувствовала, как с каждым днём стена между ней и Сиэлем становится тоньше, прозрачнее. Он позволял себе при ней то, чего не позволял ни перед кем другим — усталость, сомнения, редкие, почти не слышные вздохи облегчения. Это было хрупкое, драгоценное доверие, и она берегла его как зеницу ока. Но была в поместье ещё одна пара глаз, которая наблюдала за этой метаморфозой с неослабевающим вниманием. Красные глаза, видевшие рождение и гибель империй, взлёт и падение душ. Глаза демона, которому по контракту полагалось быть лишь безупречным инструментом в руках своего господина. Себастьян Михаэлис. Он делал свою работу безукоризненно, как всегда. Чай был подан вовремя и нужной температуры, завтраки изысканны, счета сведены, а планы по расследованиям выверены до мелочей. Но где-то в глубине его древней, холодной сущности зародилось нечто новое — любопытство. Не к Сиэлю — к нему он привык за годы контракта. Любопытство к ней. К Марии Хант. К этой аномалии, которая не просто вписалась в их мир, но начала его менять. Однажды утром, когда Сиэль отбыл в Лондон по срочным делам королевской канцелярии, а слуги разбрелись по своим обязанностям, Мария осталась в поместье одна. Вернее, не совсем одна — Плуто, свернувшись калачиком у камина в библиотеке, мирно похрапывал, изредка подёргивая лапой во сне. Но его присутствие не считалось. Мария сидела в кресле у окна в малой гостиной, пытаясь зарисовать в альбоме зимний пейзаж. Снег за окном кружился в замысловатом танце, и ей хотелось поймать это движение, эту невесомую грацию на бумаге. Но карандаш не слушался, линии выходили слишком жёсткими, слишком определёнными для такой зыбкой натуры. — Вы пытаетесь запечатлеть неуловимое, леди Мария, — раздался за спиной знакомый, бархатистый голос. — Снег не терпит прямых линий. Он любит свободу. Мария вздрогнула и обернулась. Себастьян стоял в дверях, держа в руках поднос с чайником и двумя чашками. Его появление, как всегда, было абсолютно бесшумным — даже Плуто не проснулся. — Себастьян, — выдохнула она, прижимая руку к сердцу. — Вы могли бы предупреждать о своём появлении. Хотя бы кашлять. — Кашель — признак несовершенства дыхательной системы, — невозмутимо парировал он, приближаясь и ставя поднос на столик. — А я, как вам известно, совершенен во всех отношениях. Мария фыркнула, не сдержав улыбки. Этот демон с его самоиронией был неотразим в своей абсурдности. — Скромность явно не входит в список ваших добродетелей. — У демонов нет добродетелей, леди Мария, — ответил Себастьян, разливая чай. Его движения были плавными, почти гипнотическими. — Только функции. И одна из моих функций — обеспечивать комфорт обитателей этого поместья. Поэтому позвольте предложить вам напиток, согревающий в этот холодный день. Он протянул ей чашку. Их пальцы соприкоснулись, и Мария в очередной раз поразилась контрасту — его кожа под перчатками была безупречно гладкой, но сквозь ткань чувствовался холод, нечеловеческий, глубинный. Холод вечности. — Спасибо, — сказала она, принимая чашку и делая глоток. Чай был идеальным — с нотками бергамота и чего-то пряного, едва уловимого. — Вы сегодня особенно красноречивы. Что-то случилось? Себастьян не ответил сразу. Он прошёл к окну и встал, глядя на падающий снег. В этом жесте было что-то необычное — он редко позволял себе просто стоять без дела. Обычно каждое его движение было наполнено смыслом и целью. — Наблюдаю, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — За вами. За ним. За тем, что происходит между вами. Мария замерла, чашка застыла на полпути к губам. — И что же вы видите? — спросила она осторожно. — То, чего не должно быть, — в его голосе не было угрозы, только констатация. — Мой юный господин, заключивший контракт с демоном и несущий на своих плечах бремя мести, вдруг… позволяет себе быть живым. Улыбаться. Не той холодной, торжествующей улыбкой, когда очередной враг повержен, а другой. Тихой. Почти… человеческой. Он обернулся, и его красные глаза встретились с её взглядом. В них не было привычной насмешки или ледяного анализа. Было что-то иное — что-то, чему Мария не могла подобрать названия. — Я вижу, как он ждёт вечера. Как поглядывает на часы в библиотеке. Как его взгляд теплеет, когда вы входите в комнату. — Себастьян сделал паузу. — И я задаюсь вопросом: что вы такое, леди Мария Хант? Не в том смысле, откуда вы пришли, а в том, как вам удаётся то, что не удавалось никому? Мария почувствовала, как краска заливает щёки. Говорить о Сиэле, о его чувствах — это было слишком интимно, слишком сокровенно. Но взгляд Себастьяна требовал ответа, и она понимала: уйти от разговора не получится. — Я ничего не делаю специально, — тихо сказала она, глядя в чашку. — Я просто… принимаю его. Таким, какой он есть. Без попыток переделать, спасти, использовать. Просто… быть рядом. — Просто быть рядом, — повторил Себастьян, словно пробуя слова на вкус. — Это самое сложное для большинства людей. Они всегда хотят чего-то большего — власти, выгоды, любви в конце концов. А вы просто… есть. — Может быть, потому что у меня нет ничего, — усмехнулась Мария. — Ни прошлого, ни будущего, ни амбиций. Только настоящее. И в этом настоящем — он. Вы. Это поместье. Моя семья. — Семья, — эхом отозвался Себастьян. — Интересное слово. У демонов нет семей. Есть контракты, иерархия, иногда — союзы, продиктованные выгодой. Но семьи… нет. В его голосе на мгновение послышалась такая неподдельная тоска, что у Марии сжалось сердце. Этот бессмертный, всесильный демон, переживший тысячелетия, стоял сейчас перед ней и смотрел на снег с выражением, которое невозможно было подделать. — Себастьян… — она встала и подошла ближе, остановившись на почтительном расстоянии. — Вы никогда не хотели… не знаю… почувствовать что-то подобное? Он повернул голову, и его взгляд упал на неё сверху вниз. Вблизи его глаза казались ещё более нечеловеческими — глубокими, как космос, и такими же холодными. Но сейчас в этой бездне мерцали искры чего-то, похожего на удивление. — Чувства для демона — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — ответил он после долгой паузы. — Они мешают. Отвлекают. Делают уязвимыми. Мой контракт с молодым господином требует от меня абсолютной сосредоточенности на одной цели — защите его до момента, когда я смогу поглотить его душу. Чувства… не входят в условия договора. — А вне договора? — тихо спросила Мария. — Есть что-то вне? Себастьян молчал так долго, что она уже решила — ответа не последует. Но когда она собралась отойти, его голос остановил её. — Есть, — сказал он, и в этом единственном слове было столько всего, что Мария замерла. — Наблюдение за вами, например. За тем, как вы адаптируетесь, как растёте, как влияете на окружающих. Это… интересно. Не предусмотрено контрактом, но доставляет… удовольствие. — Удовольствие? — переспросила Мария, не веря своим ушам. — Демон испытывает удовольствие от наблюдения за смертной? — Вы не просто смертная, леди Мария, — возразил Себастьян, и в его голосе появились нотки, которых она никогда раньше не слышала — мягкость, смешанная с чем-то, похожим на восхищение. — Вы — загадка. Гостья из другого мира, не помнящая своего прошлого, но несущая в себе знание о нашем. Вы могли бы использовать это знание для манипуляции, для обретения власти. Но вы не делаете этого. Вы просто… живёте. Рядом с нами. Принимая нас такими, какие мы есть. Даже меня. Последние слова повисли в воздухе, наполненные особым смыслом. Мария смотрела на него, и в голове проносились тысячи мыслей, но ни одна не могла оформиться в слова. — Почему вы говорите мне это? — наконец спросила она шёпотом. — Потому что завтра может не наступить, — ответил Себастьян, и его ответ прозвучал настолько неожиданно, что она вздрогнула. — Потому что в мире, полном интриг, смертей и предательств, редкие моменты искренности становятся бесценными. И потому что… — он запнулся, впервые за всё время их знакомства проявив нерешительность, — вы единственная, кто смотрит на меня не как на монстра или слугу, а как на… личность. Мария почувствовала, как глаза защипало. Этот демон, этот безупречный, надменный, всесильный демон только что признался в том, в чём, наверное, не признавался никому за тысячелетия своего существования. В том, что он хочет, чтобы его видели. По-настоящему. — Себастьян… — она протянула руку и, забыв о всякой осторожности, коснулась его руки. Перчатка была холодной, но сквозь неё чувствовалось напряжение, почти человеческая дрожь. — Я вижу вас. Я всегда вас видела. Не идеального дворецкого, не демона-убийцу. А того, кто стоит за всем этим. Того, кто, несмотря на свою природу, способен на преданность, на заботу, на… — она улыбнулась сквозь слёзы, — на то, чтобы терпеть выходки Плуто и не убивать Бардроя за очередной подгоревший ужин. Себастьян смотрел на неё, не мигая. Его красные глаза, обычно такие непроницаемые, сейчас сияли каким-то внутренним светом. И когда он поднял руку и накрыл её ладонь своей, Мария почувствовала, как сквозь перчатки пробивается тепло. Нечеловеческое, но такое настоящее. — Вы удивительное создание, леди Мария, — тихо сказал он. — И я… — он запнулся, словно слово застряло в горле, — я рад, что вы здесь. Они стояли так, глядя друг на друга, и время словно остановилось. Снег за окном всё падал, Плуто похрапывал у камина, где-то вдалеке слышались приглушённые крики Бардроя, снова что-то спалившего на кухне. Но здесь, в этой маленькой гостиной, существовали только они двое — смертная девушка без прошлого и древний демон, только что открывший в себе способность к чему-то большему, чем просто служение. — Себастьян, — прошептала Мария, и её голос дрожал, — можно задать вам один вопрос? — Любой, — ответил он, и в этом единственном слове было столько разрешения, сколько она не получала ни от кого и никогда. — Когда вы смотрите на меня… что вы видите? Он молчал, глядя ей в глаза, и в этом молчании было больше ответов, чем в любых речах. А затем, медленно, словно давая ей время отстраниться, он поднёс её руку к своим губам и коснулся лёгким, почти невесомым поцелуем. — Я вижу свет, — сказал он, и его голос звучал как самая прекрасная музыка, которую она когда-либо слышала. — Тот самый, который, как говорят люди, способен пронзить любую тьму. Я вижу надежду там, где по определению не должно быть надежды. Я вижу… возможность. — Возможность чего? — едва дыша, спросила Мария. — Возможность поверить, что даже у таких, как я, есть шанс на нечто большее, чем просто пожирание душ, — ответил Себастьян, и в его улыбке, впервые за всё время, не было ни капли его обычной, опасной иронии. Только тепло. Настоящее, неподдельное тепло. Они стояли так, не разрывая касания, и мир за окном продолжал кружиться в своём вечном танце. А в маленькой гостиной поместья Фантомхайв происходило чудо — демон учился улыбаться иначе. И причиной этому чудо была обычная девушка, которая просто умела видеть.

***

Следующим вечером, когда Сиэль вернулся из Лондона, Мария встретила его в холле. Он был уставшим, под глазами залегли тени, но при виде неё его лицо осветилось той самой тихой, тёплой улыбкой, о которой говорил Себастьян. — Скучала? — спросил он с лёгкой насмешкой, за которой пряталась надежда. — Скучала, — честно ответила Мария. — Лондон был невыносим без вас? — Как всегда, — усмехнулся Сиэль. — Полон интриг, идиотов и людей, желающих моей смерти. Скучно не было. Они прошли в гостиную, где уже был накрыт ужин. Себастьян, как всегда безупречный, подавал блюда, но Мария ловила на себе его взгляды — короткие, едва уловимые, но наполненные тем самым теплом, которое она увидела днём. После ужина, когда Сиэль ушёл в кабинет разбирать бумаги, Мария вышла в коридор и столкнулась с Себастьяном. Они замерли друг напротив друга, и тишина между ними была красноречивее слов. — Спасибо, — тихо сказала Мария. — За что? — спросил Себастьян, и в его голосе звучало искреннее удивление. — За то, что доверились. За то, что показали мне то, чего не показывает никому. За то, что… вы есть. Себастьян смотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. А затем, убедившись, что коридор пуст, он сделал шаг вперёд и, наклонившись, прошептал ей на ухо: — Если когда-нибудь вам понадобится помощь, защита, или просто… понимание, леди Мария, знайте — я рядом. Не как дворецкий. Как… — он запнулся, подбирая слово, — как друг. Если вы позволите. Мария подняла на него глаза, и в них сияли слёзы счастья. — Позволяю, Себастьян. С огромной благодарностью. Он улыбнулся — той самой новой, тёплой улыбкой, которой научился всего несколько часов назад. И в этой улыбке было столько человеческого, столько настоящего, что Мария поняла: даже у демонов есть сердце. Просто его нужно суметь разглядеть.

***

Ночью, лёжа в постели и глядя на лунный свет, просачивающийся сквозь шторы, Мария думала о прошедшем дне. О Сиэле, который научился улыбаться по-настоящему. О Себастьяне, который открыл в себе способность чувствовать. Об этом странном, искажённом мире, который стал для неё настоящим домом. Она не знала, что ждёт их впереди — новые расследования, новые враги, новые испытания. Но одно она знала точно: она больше не одна. У неё есть семья. Странная, нелепая, состоящая из демонов, жнецов, сумасшедших слуг и маленького графа с душой, искалеченной, но не сломленной. И она сделает всё, чтобы защитить эту семью. Чего бы это ни стоило. С этими мыслями, согретая теплом новых, только зарождающихся отношений, Мария провалилась в сон — спокойный, без сновидений, впервые за долгое время по-настоящему счастливый сон.