Темный дворецкий: Искаженная реальность

Лондон встречал их промозглой сыростью. Ранняя весна 1889 года никак не могла сбросить оковы зимнего холода, и серое небо тяжело нависало над городом, обещая то ли дождь, то ли снег — что-то равнодушно-неприятное. Мария стояла у окна лондонского особняка Фантомхайв, глядя на улицу, где уже подали экипаж. Пальцы её бессознательно теребили край штофной портьеры. Внутри всё сжималось — она знала, куда они направляются. Знала, что увидят. Знала, чем это закончится. — Вы чем-то расстроены, леди Мария? Голос Себастьяна, раздавшийся за спиной, заставил её вздрогнуть. Она не слышала, как он вошёл — как всегда, бесшумно, как тень. — Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — То есть да. То есть… — она вздохнула и наконец повернулась. — Я не поеду с вами. Себастьян замер на мгновение. В его красных глазах мелькнуло удивление — едва уловимое, почти незаметное, но Мария научилась его читать. — Могу я спросить почему? — его голос был ровным, но в нём звучала нотка искреннего любопытства. Мария подошла к креслу и села, чувствуя, как ноги становятся ватными. Как объяснить демону, что она не может смотреть на то, что произойдёт? Как сказать, что знание будущего — это не сила, а проклятие, когда ты не в силах ничего изменить? — Я знаю эту историю, Себастьян, — тихо сказала она, глядя на свои руки. — Я знаю цирк «Ноев ковчег». Я знаю Джокера, Долл, Бист, Даггера, Питера, Венди, Джамбо, Снейка. Я знаю, что они… — она запнулась, проглотив ком в горле. — Я знаю, чем всё кончится. Себастьян молчал. Он стоял у камина, и свет танцующего пламени отражался в его глазах, делая их ещё более нечеловеческими. — И поэтому вы не хотите ехать? — спросил он. — Потому что знаете? — Потому что я не могу ничего изменить, — ответила Мария, и её голос дрогнул. — Я не могу спасти их. Не могу предупредить. Не могу остановить Сиэля, когда он отдаст тот приказ. Если я поеду, я буду смотреть на них и знать, что они уже мертвы. А они будут смеяться, шутить, жить… и я ничего не смогу сделать. Она подняла глаза на Себастьяна. В них стояли слёзы. — В моём мире говорят: «Не смотри на то, что не можешь изменить. Это убивает душу». Я не хочу убивать свою душу раньше времени, Себастьян. Я не хочу смотреть, как умирают люди, которых я… которых я успела полюбить, даже не встретив. Себастьян смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. А затем — неожиданно — шагнул вперёд и опустился перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Вы удивительное создание, леди Мария, — тихо сказал он. — Вы знаете о нас больше, чем мы сами, но при этом остаётесь человеком. Чувствуете. Болеете. Плачете. Это… — он на мгновение замолчал, подбирая слово, — это ценно. Он протянул руку и, помедлив, накрыл её пальцы своей ладонью. Ткань перчатки была прохладной, но сквозь неё чувствовалось тепло — то самое, нечеловеческое тепло, которое Мария уже начала узнавать. — Я присмотрю за молодым господином, — сказал Себастьян. — Обещаю. — Я знаю, — ответила Мария, слабо улыбнувшись. — Ты всегда присматриваешь. Это твоя работа. — Не только работа, — тихо сказал Себастьян, и в его голосе прозвучало что-то, чего Мария не слышала раньше. — Теперь уже не только. Он встал, и маска безупречного дворецкого снова вернулась на своё место. Но в его глазах всё ещё теплился тот странный, почти человеческий огонёк. — Молодой господин ждёт вас в холле. Он хотел попрощаться. Мария кивнула и поднялась.

***

В холле Сиэль стоял у двери, заложив руки за спину и глядя куда-то в сторону. Увидев Марию, он слегка напрягся. — Ты не едешь, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением. — Не еду, — ответила Мария, подходя ближе. — Почему? Она посмотрела на него. На этого мальчика, который в свои тринадцать лет нёс на плечах тяжесть, неподъёмную для взрослого. На того, кто через несколько дней отдаст приказ убивать. На того, кто потом будет смеяться — смеяться, потому что дети, которых он должен был спасти, были «слишком сломаны» для нормальной жизни. — Потому что я здесь нужнее, — сказала она наконец. — Потому что кто-то должен присмотреть за поместьем. Потому что… — она запнулась, — потому что я не хочу видеть тебя таким, каким ты будешь, когда вернёшься. Сиэль нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — быстро ответила Мария. — Просто… возвращайся. Хорошо? Возвращайся, каким бы ты ни был. Он смотрел на неё долго, пристально, словно пытался прочитать мысли. Затем кивнул — резко, отрывисто. — Я вернусь, — сказал он. — Себастьян, мы уходим. Дворецкий уже стоял у двери, держа плащ господина. Сиэль надел его, не оборачиваясь, и вышел на улицу. Себастьян задержался на пороге. — Берегите себя, леди Мария, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее просьбу. — Ты тоже, — ответила Мария. — И его. Пожалуйста. Себастьян слегка склонил голову и вышел следом. Мария осталась одна в пустом холле, глядя на закрывшуюся дверь. «Возвращайтесь, — подумала она. — Оба».

***

Первые дни без Сиэля и Себастьяна тянулись бесконечно долго. Мэйлин, Бардрой, Финниан и Танака остались в поместье, но даже их привычная суета не могла заполнить пустоту, которая образовалась после отъезда графа и его дворецкого. Мария ходила по комнатам, трогала вещи, смотрела на пустующие кресла и чувствовала, как время течёт сквозь пальцы, как вода. Она пыталась вспомнить. Что-нибудь о своей жизни. О мире, откуда пришла. О людях, которые её окружали. Ничего. Пустота. Будто кто-то взял ластик и стёр всё, кроме имени и смутного знания о манге «Тёмный дворецкий». Детский сад, где она работала воспитателем — она помнила это как факт, но не чувствовала. Не помнила детей, их лиц, имён, улыбок. Не помнила коллег. Не помнила, где жила, что ела на завтрак, какую музыку слушала. — Это как смотреть на чужую фотографию, — прошептала она однажды вечером, сидя у камина в библиотеке. — Я знаю, что это была я, но… я не чувствую, что это я. Она закрыла глаза и попыталась представить свой мир — шумный, хаотичный, полный электричества и спешки. Но в голову лезли только образы Лондона XIX века: грязные улочки, запах угля, свечи вместо ламп, тишина вместо гула машин. «Может быть, я никогда и не вернусь, — подумала она с тоской. — Может быть, этот мир — теперь мой навсегда». И от этой мысли было одновременно страшно и… спокойно.

***

Он появился на третью ночь. Мария не спала — она уже привыкла не спать по ночам, ворочаясь в кровати и прокручивая в голове сюжет, который знала наизусть. Тихий стук в дверь — три коротких удара — заставил её сесть. — Войдите, — сказала она, хотя сердце уже билось быстрее. Дверь открылась, и на пороге появился Себастьян. Не в своей обычной идеальной форме — он был одет в простое пальто поверх циркового костюма, и на секунду Марии показалось, что она видит усталость в его глазах. Но, конечно, это была игра света. — Себастьян! — она вскочила с кровати. — Что случилось? С Сиэлем всё в порядке? — Всё в порядке, — ответил он, закрывая дверь. — Молодой господин велел мне проведать вас. Убедиться, что вы не скучаете и не делаете глупостей. Мария фыркнула, хотя внутри разливалось тепло. — Я не делаю глупостей. Я вообще не знаю, что делать без вас… без вас обоих. Себастьян подошёл к креслу и сел — это было так не похоже на него, что Мария замерла. Обычно он не садился в присутствии других. Но сейчас он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на неё своим пронзительным красным взглядом. — Рассказывайте, — сказал он. — Что вы делали эти дни? — Пыталась вспомнить, — честно ответила Мария, садясь на край кровати. — Свою прошлую жизнь. Но ничего не получается. Это как пытаться поймать туман руками — вроде бы что-то есть, но пальцы сжимаются на пустоте. — Возможно, так и должно быть, — сказал Себастьян. — Возможно, вы не должны помнить. — Почему? Он наклонил голову, и в его глазах мелькнула загадочная искра. — Потому что настоящее важнее прошлого. А ваше настоящее — здесь. С нами. Мария почувствовала, как щёки заливает румянец. Она опустила взгляд и уставилась на свои руки. — А как там… в цирке? — спросила она тихо. — Вы нашли что-нибудь? Себастьян помолчал, прежде чем ответить. — Мы внедрились. Я — под именем Блэк, молодой господин — Смайл. Артисты цирка… интересные. У многих из них протезы. Очень качественные. Подозрительно качественные. Мария знала, из чего сделаны эти протезы. Из детских костей. Из костей тех самых детей, которых они ищут. Желудок скрутило от отвращения. — А Долл? — спросила она. — Вы видели Долл? — Вы знаете о ней? — Себастьян прищурился. — Я знаю о всех, — тихо сказала Мария. — О Джокере, о Питере и Венди, о Даггере и Бист, о Джамбо, о Снейке. О Долл. Я знаю, что она… она не мальчик. Себастьян молчал, и Мария поняла, что он ждёт продолжения. — Она добрая, — сказала Мария. — Наивная. Она думает, что защищает детей, помогая цирку. Она не знает правды о протезах. Никто из них не знает, кроме Джокера. И может быть, Бист. — Она подняла глаза на Себастьяна. — Себастьян, когда… когда всё закончится… пожалуйста… — Что? — тихо спросил он. Мария хотела сказать: «Пощадите их. Пожалуйста, пощадите». Но слова застряли в горле. Она знала, что не имеет права просить. Знала, что это изменит сюжет. Знала, что если Сиэль узнает, что она вмешалась, он никогда ей больше не доверится. — Ничего, — выдохнула она. — Просто… возвращайтесь живыми. Оба. Себастьян встал и подошёл к ней. На мгновение ей показалось, что он хочет что-то сказать — или даже сделать. Но он лишь протянул руку и коснулся её волос — легчайшее прикосновение, почти невесомое. — Мы вернёмся, — сказал он. — Я обещаю. Он исчез так же бесшумно, как и появился. Мария осталась сидеть на кровати, чувствуя на волосах след его прикосновения, и долго не могла уснуть.

***

На пятый день Мария решилась. Она оставила записку для слуг («Ушла в город, вернусь к вечеру») и наняла экипаж до Лондона. Город встретил её привычным хаосом — крики торговцев, цокот копыт, запах угля и лошадиного навоза. Но она шла уверенно, зная дорогу к лавке Гробовщика. Здание выглядело мрачно — даже в солнечный день. Вывеска с гробом, запылённые витрины, внутри — полумрак и запах старого дерева и формалина. Мария толкнула дверь, и колокольчик над входом жалобно звякнул. — О-хо-хо! Какая гостья! — раздался из глубины лавки знакомый, чуть гнусавый голос. — Кого принесло? Дайте угадаю… Из-за стеллажа с гробами выкатился он — высокий, тощий, с длинными седыми волосами, падающими на лицо. Гробовщик улыбался своей широкой, чуть безумной улыбкой, обнажая длинные зубы. — Леди Мария! — он хлопнул в ладоши. — Какая честь! А где же наш юный граф и его демонический дворецкий? Неужели они бросили вас одну в этом жестоком мире? — Они по делам, — ответила Мария, закрывая за собой дверь. — У королевы. — Ах, дела, дела, — Гробовщик закачался на пятках, жестом приглашая её пройти вглубь лавки. — Всегда дела. А простые смертные вроде нас с вами должны коротать время в одиночестве. Чай? Печенье у меня, правда, всё в форме черепов. Но вы, кажется, не брезгливы? Мария села на предложенный стул — старый, скрипучий, но удивительно удобный. — Я пришла не за печеньем, — сказала она. — Я пришла за помощью. Гробовщик замер. Его зелёные глаза стали серьёзными — настолько, что Мария на мгновение испугалась. — За помощью, — повторил он. — О-хо-хо. И чем же я, старый могильщик, могу помочь прекрасной леди? — Вы знаете, — твёрдо сказала Мария. — Вы знаете, откуда я. Вы знаете, как я попала сюда. И вы знаете, как вернуться обратно. Тишина в лавке стала почти осязаемой. Гробовщик перестал улыбаться. Он смотрел на неё долго, пристально, и в его глазах мелькало что-то — удивление, узнавание, и… одобрение? — Блестящая птичка, — наконец сказал он, и его голос был тише обычного. — Вы умны. Умнее, чем кажетесь. Но вопрос в другом: хотите ли вы знать ответ? — Хочу, — твёрдо сказала Мария. Гробовщик вздохнул — тяжело, почти по-человечески — и сел напротив неё, положив подбородок на сложенные на набалдашнике трости руки. — Знаете, леди Мария, — сказал он, — этот мир… он как старый гроб. Снаружи — лак и полировка. Внутри — гниль и пустота. Но иногда, очень редко, внутри оказывается что-то живое. Что-то, что не должно было там оказаться. Что-то, что меняет всё. — Вы обо мне? — спросила Мария. — О вас, — кивнул Гробовщик. — О вашем появлении. О том, как вы вписались в этот мир. Как граф смотрит на вас. Как демон… — он усмехнулся, — как демон начал улыбаться по-настоящему. Вы меняете их, леди Мария. Не специально. Просто… существуя. Он наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом. — Что касается возвращения… дороги назад нет. Вы здесь. Навсегда. Ваше прошлое стёрто не случайно. Кто-то — или что-то — хотело, чтобы вы начали заново. Новый лист. Чистая книга. И знаете что? — он снова улыбнулся, но в этой улыбке не было безумия, была только грусть. — Иногда это — единственный способ быть счастливым. Забыть. И начать сначала. Мария почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Значит, я никогда не узнаю, кем была? — прошептала она. — Вы знаете, кем вы стали, — ответил Гробовщик. — Это важнее. Он встал и подошёл к витрине с погребальными масками. Снял одну — бледную, с закрытыми глазами — и протянул Марии. — Это подарок, — сказал он. — На память. Каждая маска — это чья-то жизнь. Кто-то их носил. Кто-то в них умирал. Но эта… эта особенная. Мария взяла маску. Она была холодной, но на удивление лёгкой. — Чья она? — спросила Мария. — Ваша, — ответил Гробовщик. — Ваша, какой вы были. И ваша, какой вы станете. Храните её. Он вернулся на своё место и снова улыбнулся — той самой широченной, безумной улыбкой. — Заходите ещё, леди Мария. Мне с вами… хорошо. Вы не боитесь меня. Не смотрите как на монстра. Вы просто… сидите. Пьёте чай. Это приятно. Мария спрятала маску в сумку и кивнула. — Я приду, — сказала она. — Спасибо вам. — Не за что, — ответил Гробовщик. — Берегите их. И себя. Вы им нужны. Больше, чем думаете.

***

Следующие дни Мария жила между поместьем и лавкой Гробовщика. Она приходила к нему почти каждый день. Они пили чай — ужасный, настоянный на каких-то травах, от которых язык немел, — и разговаривали. О жизни. О смерти. О смысле существования. О том, почему люди боятся умирать и почему некоторые — как Гробовщик — давно перестали бояться. — Вы были когда-то человеком? — спросила она однажды. Гробовщик замер, и его глаза на мгновение стали пустыми. — Это долгая история, — сказал он. — И не очень счастливая. — У нас есть время, — ответила Мария. Он посмотрел на неё долгим взглядом, а затем начал рассказывать. Не всё. Не до конца. Но достаточно, чтобы Мария поняла — этот странный, безумный гробовщик когда-то любил. И потерял. И с тех пор не переставал оплакивать. — Вы похожи на неё, — сказал он в конце. — На мою… неважно. Вы похожи. Тем, что не сдаётесь. Тем, что верите. Тем, что умеете ждать. Мария ничего не ответила. Она просто положила руку на его сухую, костлявую ладонь и сжала. Гробовщик вздрогнул — но не отстранился. — Берегите их, — повторил он. — Графа и демона. Они — ваша семья теперь. — Я знаю, — ответила Мария.

***

Он появился на десятый день. Мария сидела в библиотеке, пытаясь читать книгу по истории Англии, но мысли были далеко. Она думала о Сиэле. О том, как он сейчас. Не случился ли у него приступ астмы? В цирке холодно, сыро, а он так легко простужается. Не навредил ли он себе — физически или душевно — в этом расследовании? И о Себастьяне. О том, как он смотрел на неё перед отъездом. О том, как его пальцы касались её волос. О том, что сказал Гробовщик: «Вы им нужны». Тихий стук в дверь — три удара. — Войдите, — сказала она, уже зная, кто это. Себастьян вошёл, и на этот раз он выглядел уставшим. Не иллюзорно, а по-настоящему. Под глазами залегли тени — если, конечно, у демонов могут быть тени. — Вы не спите, — сказал он, садясь в кресло напротив. — Молодой господин будет недоволен. — Он всегда недоволен, — улыбнулась Мария. — Себастьян, что случилось? Ты выглядишь… — Недостаточно безупречно? — закончил он за неё. — Уставшим, — поправила Мария. Он помолчал. — В цирке тяжело, — наконец признался он. — Не физически. Физически для меня нет ничего тяжёлого. Но… — он замолчал, подбирая слова, — видеть их. Знать, что они умрут. Понимать, что молодой господин не сможет их спасти, даже если захочет. — Он не захочет, — тихо сказала Мария. — Он не сможет. Они уже слишком сломаны. — Да, — кивнул Себастьян. — И это самое трудное. Наблюдать, как сломанные люди пытаются казаться цельными. Как они смеются, хотя внутри — пустота. Как они верят, что защищают детей, не зная, что на самом деле убивают их. Мария встала и подошла к нему. — Себастьян, — сказала она, — можно я… можно я сяду рядом? Он посмотрел на неё, и в его красных глазах мелькнуло удивление. Затем он кивнул. Мария села на пол у его ног, положив голову на подлокотник кресла — рядом с его рукой. Она не касалась его, просто была близко. Очень близко. — Расскажи мне о них, — попросила она. — О Джокере. О Питере и Венди. О Бист. О Долл. Расскажи, какие они. И Себастьян рассказывал. О Джокере, который улыбался, но глаза его были пусты. О Питере и Венди, которые были неразлучны и вечно смеялись над чем-то своим. О Бист, которая скрывала свою боль за злостью и кнутом. О Даггере, который боготворил Бист и готов был умереть за неё. О Джамбо, который был тихим и добрым и которого все называли «братом». О Долл — маленькой, отчаянно храброй, которая сунула нос в прошлое Сиэля и пожалела его. — Она добрая, — повторила Мария. — Она не заслужила того, что её ждёт. — Никто из них не заслужил, — ответил Себастьян. — Но такова цена. Молодой господин заплатил свою. Они платят свою. Мария молчала. Она чувствовала, как рядом с ним — тепло. Нечеловеческое, но такое настоящее тепло. И она знала, что это тепло — от демона. От демона, который сейчас сидел с ней в полумраке библиотеки и рассказывал о людях, которых скоро убьёт. — Ты тоже платишь свою цену, — сказала она. — Каждый день. Служа ему. — Это мой выбор, — ответил Себастьян. — И я не жалею. Он положил руку ей на голову — нежно, почти по-отечески — и погладил волосы. — Я должен идти, — сказал он. — Молодой господин может проснуться. — Иди, — ответила Мария, закрывая глаза. — Но возвращайся. — Обязательно. Он исчез.

***

В цирке, в палатке, которую он делил с Долл, Сиэль не спал. Он лежал на своей раскладушке, глядя в брезентовый потолок, и думал. О деле. О детях. О том, как незаметно пробраться в шатры артистов. О том, как не попасться. И о Марии. Он думал о ней чаще, чем хотел признаться самому себе. О том, как она смотрела на него перед отъездом — с такой тоской, будто прощалась навсегда. О том, что она сказала: «Возвращайся, каким бы ты ни был». Ей было больно. Он видел это. Но она не объяснила почему. «Она знает, — подумал Сиэль. — Она знает, чем всё кончится. И не хочет на это смотреть». И в этом было что-то… успокаивающее. Что кто-то дома ждёт его. Что кто-то переживает. Что кто-то помнит о нём, даже когда он забывает о себе. — Себастьян, — прошептал он в темноту. — Да, молодой господин? — раздался из угла тихий голос. — Как она? Себастьян не спросил, о ком речь. Он понял. — Леди Мария в порядке. Она ходила к Гробовщику. Тот дал ей странную маску и сказал, что дороги назад нет. Она плакала. Но держится. Сиэль сжал зубы. — Следи за ней. — Всегда, — ответил Себастьян. И в этой короткой фразе было столько обещания, что Сиэль на мгновение задумался — а не слишком ли много дворецкий вкладывает в свою службу? Не слишком ли много… чувствует? Но он отбросил эту мысль. «Потом, — подумал он. — Всё потом. Сначала — дело». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед сном ему снова привиделась Мария — стоящая у окна, провожающая его взглядом, полным боли и надежды. «Я вернусь, — мысленно пообещал он. — Обязательно вернусь».

***

На пятнадцатый день Мария пришла к Гробовщику с пирожными. Она купила их в кондитерской на углу, уложила в коробку и перевязала лентой. Гробовщик, увидев подарок, застыл на несколько секунд, а затем его лицо расплылось в улыбке — на этот раз почти нормальной. — Для меня? — спросил он. — Для вас, — ответила Мария. — Вы угощали меня чаем, теперь я угощаю вас. Они сидели за его странным столом — крышкой от гроба, положенной на две подставки — и ели пирожные. Гробовщик жевал медленно, смакуя, и его глаза были закрыты от удовольствия. — Давно меня никто не угощал, — сказал он. — Обычно приходят за информацией. Или чтобы умереть. А вы — с пирожными. — Вы мой друг, — просто ответила Мария. — Друзей угощают. — Друг, — повторил Гробовщик, словно пробуя слово на вкус. — Редкое слово в моём лексиконе. Знаете, кто в последний раз называл меня другом? — Кто? — спросила Мария. — Один человек, — ответил Гробовщик, и его голос стал грустным. — Давно. Очень давно. Его уже нет. Мария молчала, не зная, что сказать. — Знаете, леди Мария, — сказал он. — Я иногда смотрю на вас и думаю: вот бы все люди были такими. Не боялись бы уродства. Не шарахались от странностей. Просто… были рядом. Это так просто. И так сложно одновременно. Мария положила руку ему на плечо. — Я рядом, — сказала она. — Пока вы хотите, чтобы я была рядом. Гробовщик накрыл её ладонь своей — костлявой, холодной, но такой человеческой. — Вы удивительная, — сказал он. — Не позволяйте этому миру сломать вас. Он попытается. Он всегда пытается. Но вы держитесь. Ради них. Ради себя. — Буду держаться, — ответила Мария. Они сидели так долго — в тишине, в полумраке лавки, среди гробов и масок, — и в этой тишине было больше жизни, чем в любом шумном лондонском баре.

***

Сиэль и Себастьян вернулись на двадцать первый день. Мария встретила их в холле, залитая светом утреннего солнца. Она смотрела на них — на графа, который выглядел старше своих лет и смертельно усталым, и на дворецкого, который, несмотря ни на что, был безупречен. — Вы вернулись, — сказала она, и голос её дрогнул. — Мы вернулись, — ответил Сиэль, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое — на одно короткое мгновение, прежде чем маска снова встала на место. Себастьян, проходя мимо, шепнул ей так, чтобы не слышал никто: — Я присматривал за ним. Как и обещал. — Я знаю, — ответила Мария. — Спасибо. Она смотрела, как они поднимаются по лестнице — граф, уставший и напряжённый, и демон, несущий его тень. И знала, что всё будет хорошо. Не сейчас. Не скоро. Но будет. А пока — нужно было просто быть рядом. Ждать. И надеяться.