Предисловие

Весна в Женеву приходила робко, словно извиняясь за то, что нарушает размеренный ход вещей. Дождь, мелкий и настойчивый, стирал контуры черепичных крыш, превращая город в размытый эскиз, набросанный сепией по серой бумаге. В аудитории Института Жан-Жака Руссо пахло сырой шерстью, книжной пылью и мелом. За высокими окнами в свинцовых переплетах плакали голые ветви каштанов. Жан Пиаже стоял у доски, прямой, как трость, на которую он никогда не опирался. Его пиджак, безупречно серый, сидел на нем с той строгостью, которая свойственна людям, полагающим, что форма и содержание неразрывны. Мел в его длинных пальцах двигался экономно, рождая схемы, напоминавшие не то ботанические таблицы, не то архитектурные планы. Он чертил границы. — ...таким образом, эгоцентрическая речь, — его голос, сухой и отчетливый, наполнял пространство без усилия, — есть не что иное, как аккомпанемент к действию. Она не несет коммуникативной функции. Это иллюзия разговора. Ребенок говорит для себя, о себе, даже когда формально обращен к другому. Это пережиток, господа. Филогенетический шлейф. Он сделал паузу, обводя взглядом немногочисленных слушателей. Его глаза, светлые и чрезвычайно внимательные, ничего не упускали, но и ничего не отдавали. Взгляд классификатора, для которого мир есть великая иерархия форм, стремящихся к равновесию. Он уже собирался перейти к следующему тезису, когда дверь в аудиторию с едва слышным скрипом отворилась. Вошедший был чужим всему этому месту. Не просто иностранцем — это читалось бы в любом городе, — а человеком, явившимся из иного климата, иного тектонического разлома. Он был невысок, но какая-то внутренняя пружинистость заставляла его казаться выше. Темный костюм, купленный, вероятно, наспех перед отъездом, сидел на нем неуклюже, как мундир, надетый в первый раз. Густые, зачесанные назад волосы, бледное, чуть асимметричное лицо с темными, глубоко посаженными глазами, в которых горел лихорадочный, поглощающий огонь. Он не просто вошел. Он вторгся, принеся с собой холодный сквозняк и ощущение непрошеной энергии. Сел на последний ряд, не снимая пальто, и замер. Но это была особая неподвижность — неподвижность сжатой пружины. Пиаже заметил его мгновенно. Наметанный глаз натуралиста мгновенно вычленил в стройной картине мира посторонний элемент, нарушающий симметрию. Он ничем не выдал своего удивления, лишь на секунду крепче сжал мелок, так что тот издал короткий, похожий на мышиный писк, звук. Лекция продолжилась. Схемы на доске становились все более изощренными. Это была блестящая импровизация на тему «Как мысль ребенка теряет свой аутистический рай, обретая горький хлеб социализации». Пиаже чувствовал на себе взгляд с последнего ряда — не оценивающий, нет, но какой-то ультрафиолетовый, просвечивающий его аргументы насквозь в поисках невидимых трещин. Когда лекция закончилась и слушатели, перешептываясь, потянулись к выходу, незнакомец не двинулся с места. Он ждал, пока стихнут шаги, и тишина, нарушаемая лишь шорохом дождя, не установится между ними, как третий, самый важный собеседник. Тогда он поднялся и пошел к кафедре. Его походка была неровной, порывистой, совсем не вязавшейся с величественным спокойствием этого зала. Пиаже стряхивал мел с пальцев над маленькой фарфоровой чашей, стоявшей на краю стола. Жест был до автоматизма изящен и бесцелен. — Месье Выготский, я полагаю, — произнес он по-французски, не поднимая глаз. В его тоне не было вопроса, лишь констатация факта, завершившего свой путь из гипотетической возможности в реальность. — Здравствуйте, господин Пиаже, — ответил вошедший на том же языке, но с акцентом, который делал мягкую французскую речь твердой, словно каждое слово он не произносил, а формулировал заново. — Простите за опоздание. Поезд из Цюриха... — он не договорил, махнув рукой. Жест вышел резким, как удар хлыста. — О, помилуйте. Швейцарские поезда не опаздывают, — Пиаже, наконец, поднял взгляд и позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, предназначавшуюся, казалось, не собеседнику, а самой аксиоме о пунктуальности. — Вы просто выбрали не тот поезд. Хотите чаю? У нас здесь, в Женеве, пьют чай в пять, и это одна из немногих традиций, которую я чту безоговорочно. Он указал на столик у окна, где уже стоял поднос с двумя чашками, заварочным чайником и тарелкой с сухим печеньем. Все было приготовлено заранее. Свидание было рассчитано по минутам, как химический опыт, и Пиаже не сомневался в результате. Выготский принял приглашение резким кивком, но к столу не пошел. Он остановился у доски, разглядывая паутину схем, еще не стертых. Его рука, нервная, с длинными пальцами музыканта, потянулась к одной из стрелок, соединявшей «аутистическую мысль» с «мыслью социализированной». Он не касался доски, но его палец парил в миллиметре от меловой линии. — Ваш ребенок, — начал он глухо, словно разговаривая сам с собой, — обречен на одиночество. Сначала он заперт в собственном мире грез, а затем, социализируясь, он просто учится вести себя за столом. Мысль, по-вашему, есть компромисс между желанием и реальностью. Вы говорите о развитии как о... капитуляции. Пиаже, уже сидевший у стола и разливавший чай, замер. Фарфоровый носик чайника завис над чашкой. — Вы, марксисты, — его голос стал на градус холоднее, — любите красивые и страшные слова. Капитуляция. Антагонизм. Борьба. Я говорю об адаптации, о достижении равновесия со средой. Это не капитуляция, это... э-э... высшая форма существования. Аутизм — это хаос. Логика — это структура. Мысль становится разумной лишь тогда, когда перестает обслуживать аффект и начинает подчиняться закону. — Закону? — Выготский резко обернулся. В его темных глазах вспыхнул и погас опасный огонек. — Чьему закону? Закону формальной логики, который вы, вслед за Аристотелем, считаете венцом творения? Или закону взрослых, которые вгоняют живую, пульсирующую мысль ребенка в прокрустово ложе «правильного» синтаксиса? Он взял предложенную чашку, но пить не стал, а лишь сжал ее в ладонях, словно пытаясь согреться о фарфор. — Вы изучаете то, чем ребенок становится, теряя себя, — продолжил он тише, но еще напористее. — А я хочу понять, что он приобретает. Эгоцентрическая речь для вас — аккомпанемент, шум, который стихает за ненадобностью. А я вижу в ней не шум, а черновик. Черновик внутренней речи. Она не отмирает, она вращивается. Уходит в подполье психики и становится основой мышления. Пиаже смотрел на него с неподдельным интересом, к которому примешивалась едва уловимая брезгливость ученого, наблюдающего за алхимическими опытами. Он отпил глоток чая. Жест был эстетически безупречен. — «Вращивается», — повторил он, смакуя слово, как сомелье пробует сомнительное вино. — Любопытная метафора. Ботаническая, не так ли? Как черенок к дичку. Но язык метафор, дорогой коллега, это и есть тот самый хаос, из которого я пытаюсь вывести психологию. Вы приписываете функции тому, что есть лишь переходная форма. Я же доверяю фактам. Мои наблюдения показывают: коэффициент эгоцентрической речи неуклонно снижается с возрастом. Она исчезает. Факт против вашей красивой гипотезы. — Ваш факт — это факт вашей лаборатории! — горячо возразил Выготский. Он поставил чашку на стол с легким стуком, выдававшим его волнение. — Ребенок в вашей «клинической беседе» изолирован. Он решает задачу, которую ставит перед ним взрослый, в стерильной обстановке. Это все равно что изучать плавательный рефлекс лягушки, отрезав ей голову. Вы получите чистый рефлекс, но потеряете лягушку. Мы в Москве ставили опыты, вводя в деятельность ребенка препятствия, фрустрацию. И что же? Коэффициент эгоцентрической речи не падал — он взлетал до небес! Она включалась в момент затруднения, как инструмент. Она не просто аккомпанемент, она — планирование, осознание, выход из тупика! В аудитории повисла тяжелая, звонкая тишина. Дождь за окном усилился, его дробь звучала как аплодисменты какому-то неведомому театру. Два человека смотрели друг на друга. Один — воплощенная структура, другой — воплощенный процесс. Лед и пламя. Классификатор моллюсков и строитель новой психологии на руинах старого сознания. Пиаже, наконец, допил чай и аккуратно поставил чашку на блюдце. Прозвучал натянутый звон. — Это очень... стимулирующая критика, — произнес он, и в его голосе впервые почувствовалась не холодная вежливость, а нечто, отдаленно похожее на живой интерес. — Ваши московские опыты, безусловно, заслуживают внимания. Хотя бы для того, чтобы найти в них методическую ошибку. Он позволил себе еще одну легкую, почти неуловимую улыбку. — Видите ли, мой друг (это «мой друг» прозвучало как вызов, как шпага, брошенная к ногам), в вашей теории, при всей ее стройности, есть один существенный изъян. — Какой же? — быстро спросил Выготский, подаваясь вперед. Его спина напряглась. — Она слишком... русская, — ответил Пиаже, поднимаясь с кресла и давая понять, что аудиенция окончена. — В ней много души, порыва, коллективистского духа. И мало той спасительной сухости, которая только и позволяет увидеть вещи такими, каковы они есть, а не такими, какими нам хотелось бы их видеть. Завтра я покажу вам нашу лабораторию. Там, среди фактов, ваш философский пыл, надеюсь, обретет более четкие очертания. Жду вас в девять. Пунктуальность, как вы уже поняли, — это наша местная форма вежливости. Он не подал руки. Лишь слегка наклонил голову, принимая первую атаку. Выготский стоял посреди опустевшей аудитории, глядя на захлопнувшуюся дверь. В его ушах еще звучало это слово — «русская».