Предисловие

Лаборатория пахла формалином, старым деревом и еще чем-то неуловимым — запахом времени, которое здесь, казалось, текло по иным законам. Вдоль стен выстроились застекленные шкафы, хранившие сокровища, понятные лишь посвященным. Это был не просто кабинет; это был материализованный метод, архитектурное выражение мышления его хозяина. Все здесь подчинялось невидимому, но непреложному порядку. Ряды колб с препаратами. Коробки с карточками, исписанными убористым почерком. И моллюски. Сотни, если не тысячи раковин, разложенных по видам, размерам, степени асимметрии завитка. От крошечных, с булавочную головку, до крупных, с кулак, — вся эта известковая армия безмолвно свидетельствовала о торжестве классификации. Лев Семенович чувствовал себя в этом пространстве чуждым элементом, вроде песчинки, попавшей в отлаженный часовой механизм. Его собственная лаборатория в Москве, в здании на Погодинской, была иной. Там, среди дефективных детей, чьи судьбы ломались о причуды природы, среди педагогов-энтузиастов и вечного дефицита, научная мысль билась в лихорадке, словно пытаясь наверстать упущенное веками. Здесь же царила созерцательная, почти антикварная тишина. Даже пыль, танцующая в луче утреннего света, падающего из высокого окна, казалась старше и почтеннее всей советской психологии. Пиаже стоял у одного из шкафов, держа в руках две раковины. В белом халате, надетом поверх безупречного костюма, он походил на хирурга, готовящегося к сложной, но давно изученной операции. — Вот, полюбуйтесь, коллега, — произнес он, протягивая Выготскому один из экземпляров. Голос его звучал мягче, чем вчера; на своей территории он позволял себе быть почти радушным. — Limnaea stagnalis. Обычный прудовик. Взгляните на формулу его завитка. Это не просто спираль, это воплощенное уравнение. Когда я был моложе и глупее, я полагал, что могу прочесть историю их эволюции, просто разложив их в правильном порядке. Выготский взял раковину. Она была невесомой и хрупкой, как засохший лист. Он смотрел на нее без пиетета натуралиста, но с любопытством философа. — И что же заставило вас переменить мнение? — спросил он, возвращая раковину. Его пальцы на мгновение задержались на шероховатой известковой поверхности. — Только не говорите, что факты. Факты, как воск, принимают форму того сосуда, в который их помещают. Пиаже чуть заметно улыбнулся. Ему нравилась эта метафора, хотя он и не подал бы виду. — Вы почти угадали. Факты, мой дорогой оппонент, заставили меня понять, что эволюция моллюсков, как и эволюция мышления, не есть развертывание свитка. Это... последовательная смена структур. Каждая новая стадия не вытекает из предыдущей с железной необходимостью, а снимает ее, интегрирует в более сложное целое. Ребенок не становится логичнее, просто накапливая факты. Он перестраивает саму архитектуру своего разума. — Позвольте! — Выготский резко оживился, его глаза блеснули. — Вы только что пересказали гегелевский закон отрицания отрицания! Вы сами того не замечая, заговорили на языке диалектики. Снятие, интеграция... Это же чистейший марксизм! Пиаже аккуратно, словно священнодействуя, вернул раковины на их бархатное ложе в витрине и плотно закрыл дверцу. Его движение было преисполнено достоинства, но в голосе прозвучала сталь: — Упаси вас бог, коллега, приписывать мне то, чего нет. Я не гегельянец и тем более не марксист. Мои категории — не идеологические конструкты, а операциональные понятия. «Ассимиляция» и «аккомодация» — это термины биологии, а не политической философии. Я не спрашиваю, в каком направлении движется история. Я констатирую, как стремится к равновесию организм, будь то амеба, прудовик или ребенок. — Но ведь вы сами, — не унимался Лев Семенович, начиная расхаживать по лаборатории, — говорите о равновесии как о высшей цели развития. А я говорю вам, что никакого равновесия нет и быть не может. Развитие трагично по своей сути. Оно есть цепь кризисов, взрывов, распадов старого и мучительного рождения нового! Ваш ребенок приходит к логике путем мирной эволюции. Мой — через революцию. Через ниспровержение старых, инфантильных форм мышления. Он остановился напротив Пиаже. Разница в росте была незначительной, но сейчас, в своем порыве, Выготский, казалось, нависал над ним. — Вы изучали моллюсков, чтобы понять, как вид адаптируется к среде. Я изучаю детей с врожденными дефектами, чтобы понять, как психика, запертая в темнице неполноценного тела, прорывается к культуре через обходные пути! Мы имеем дело не с адаптацией, а с компенсацией. Это совершенно иная логика. Он замолчал, переводя дыхание. В лаборатории снова воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий стук дождя, не прекращавшегося со вчерашнего дня. Пиаже смотрел на своего гостя с непроницаемым выражением лица. В его светлых глазах читалась напряженная работа мысли. Слова о «дефективных детях» и «компенсации» задели в нем какую-то профессиональную струну, совершенно чуждую его собственному опыту. — Компенсация... — медленно произнес он, словно пробуя слово на вкус и находя его горьковатым. — Интересно. В ваших устах это звучит как героический акт. Но позвольте спросить: не есть ли сама эта компенсация частным случаем адаптации? Стремлением к тому же равновесию, но искалеченному, достигнутому неестественным путем? Вы говорите о трагедии. Я же предпочитаю видеть в развитии имманентную логику. Трагедия — это категория драматургии, а не эпистемологии. — Но это и есть драма! — воскликнул Выготский. В его голосе звенела убежденность, которая бывает только у людей, прошедших через личное страдание. — Драма развития личности! И ваше пренебрежение аффектом, ваше стремление отделить мысль от ее питательной среды — желаний, потребностей, мотивов — это уход от главного вопроса. Ваш испытуемый, решающий задачу на сохранение вещества, бесплотен. У него нет ни матери, ни голода, ни страха. Это гомункул, выращенный в колбе вашего эксперимента, а не живое дитя! Слово «гомункул» повисло в воздухе, как звон разбитого стекла. Выготский и сам понял, что хватил через край. На лице Пиаже не дрогнул ни один мускул, но в его молчании было больше укора, чем в самом гневном крике. Он подошел к столу, взял стопку карточек, перетянутую резинкой, и протянул ее гостю. — Вот, — произнес он бесстрастно. — Это протоколы моих бесед с детьми семи-восьми лет. Здесь десятки, сотни фактов. Я спрашивал их о сновидениях, о происхождении ветра, о том, почему движется облака. И я находил у них одну и ту же картину: неспособность встать на чужую точку зрения, неумение осознать процесс собственной мысли. Я называю это эгоцентризмом. Не моральным эгоизмом, а структурной особенностью детского интеллекта. И прежде чем говорить о драме и трагедии, прежде чем привносить в науку достоевщину, — он сделал едва заметное ударение на этом слове, — не угодно ли вам будет ознакомиться с фактами? Выготский принял карточки. Его руки слегка дрожали. Он чувствовал, как холодная ярость, вызванная этим нарочитым академизмом, этим «фактопоклонством», борется в нем с острым любопытством исследователя. — Благодарю, — сказал он коротко. — Я непременно изучу их. И обещаю найти в ваших же фактах то, что вы упорно отказываетесь в них видеть. — Что же именно? — с вызовом спросил Пиаже, скрещивая руки на груди. — Живое, страдающее и мыслящее «Я», которое ищет не равновесия, а смысла. Они стояли друг напротив друга посреди царства мертвых раковин. Два мира, два метода, два взгляда на природу человека. И каждый, глядя на другого, видел собственное отражение, искаженное до неузнаваемости. Дождь за окном превратился в ливень. Его шум наполнял комнату, словно сама природа решила взять паузу в этом споре, давая противникам время перевести дух перед следующей атакой. Первым молчание нарушил Пиаже. Его тон смягчился до вежливой иронии. — Обещайте, Лев Семенович, что это будет последняя схватка до обеда. Я заказал столик в небольшом ресторане на набережной. Там подают превосходную форель. И там, уверяю вас, нам будет гораздо труднее спорить — шум воды и вид на озеро располагают к созерцательности. — Созерцательность, — усмехнулся Выготский, возвращая ему пачку протоколов. — Еще одно понятие, которое я бы хотел подвергнуть критическому анализу. Пиаже взял карточки, и их пальцы на секунду соприкоснулись — сухие, прохладные пальцы женевца и горячие, лихорадочные пальцы москвича. Оба сделали вид, что не заметили этого мимолетного электрического разряда. — Всему свое время, — ответил Пиаже, направляясь к вешалке, где висело его пальто. — Сначала — форель и равенство фактов. Затем — ваша диалектика. А вечером, если у вас достанет сил, я покажу вам свою коллекцию моллюсков в другом, куда более полном собрании. Там я расскажу вам о своих заблуждениях молодости. Это честь, которой удостаиваются немногие. Он говорил это, не оборачиваясь, завязывая шарф тем особенным, небрежно-элегантным движением, которое свойственно лишь тем, кто привык одеваться с чужой помощью. Выготский, натягивая свое тяжелое, неуклюжее пальто, вдруг ощутил острый укол — не зависти, но какого-то культурного одиночества. Но он тут же подавил это чувство. Война войной, а обед, как говорится, по расписанию. — Я с удовольствием выслушаю про ваши заблуждения, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Это поможет мне лучше понять ваши нынешние. Пиаже обернулся у самой двери. В его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. — А вы опасный противник, — заключил он. — Вы обращаете оружие врага против него самого. Это чисто русская черта, не находите? — Это диалектика, — парировал Выготский, пропуская его вперед. — И она не имеет национальности.