Предисловие

Ресторан, выбранный Пиаже, располагался в старом особняке на улице Руссо, спускавшейся к набережной. Зал был невелик, но полон того сдержанного достоинства, которое в Женеве заменяет роскошь. Темные деревянные панели, зеркала в потемневшей амальгаме, скатерти цвета топленых сливок, слегка подкрахмаленные, но без фанатизма. Пахло топленым маслом, белым вином и едва уловимым табачным дымом из курительной комнаты. Публика была немногочисленной и, как по команде, подняла глаза на вошедших: иностранец в Женеве был явлением нередким, но иностранца в обществе профессора Пиаже видели нечасто. Их проводили к столику у окна. Сквозь влажное от дождя стекло виднелось озеро — серое, неспокойное, подернутое белесыми барашками волн. Где-то вдали, в разрыве туч, угадывался призрачный силуэт Монблана. Выготский сел спиной к залу, инстинктивно выбирая позицию, позволявшую видеть лицо собеседника, а не собственное отражение. Пиаже, напротив, расположился так, чтобы держать в поле зрения и гостя, и пространство позади него — привычка человека, привыкшего к кафедре и публичным выступлениям. — Здесь не принято торопиться, — произнес он, разворачивая салфетку. — Метрдотель подаст меню через пять минут. Официант примет заказ еще через десять. Это не чопорность и не нерасторопность. Это... уважение к процессу. — И к структуре, — добавил Выготский, иронически усмехаясь. Он бросил взгляд на соседний столик, где пожилая пара в полном молчании поглощала консоме. — Удивительно, как культура накладывает отпечаток даже на пищеварение. Пиаже воспринял шутку без улыбки, но и без неприязни — так, как принимают неудачно поставленный опыт: с интересом к тому, что пошло не так. — Вы снова мыслите культурой, Лев Семенович. А я бы сказал — структура трапезы отражает операциональный уровень развития. Ребенок не способен ждать, отсрочивать удовольствие, потому что его временная перспектива спрессована в «здесь и сейчас». Взрослый же... — ...взрослый же, — перебил его Выготский, подавшись вперед, — подчиняется культурному ритуалу, который вы ошибочно принимаете за биологическую зрелость. Воля к ожиданию — не вызревает. Она формируется. Извне. Ее навязывает социум. А вовсе не лобные доли. Спор, едва угасший в лаборатории, грозил разгореться с новой силой. Но в этот момент, словно почувствовав опасность, к столику бесшумно приблизился официант — сухощавый мужчина с лицом дипломата. Он положил перед каждым по кожаному меню и удалился с той же бесшумной грацией. На несколько минут воцарилось перемирие, скрепленное изучением списка блюд. Выготский, чей французский был академически хорош, но кулинарно ограничен, вглядывался в названия с некоторой растерянностью. Он вырос в мире, где еда была простой, часто скудной, и уж точно не обремененной такой избыточной семантикой. Пиаже, не глядя в меню, тихо произнес: — Позвольте дать совет? Форель здесь превосходна. Ее ловят утром в озере, подают к обеду. И раклет. Это, знаете ли, местный гастрономический диалект. Расплавленный сыр, картофель, корнишоны. Просто, но в этой простоте — вся суть валезанского крестьянина. — Диалект... — повторил Выготский, откладывая меню. — А вы, однако, мыслите еду как семиотическую систему. Пиаже поднял на него глаза, и в них впервые за весь день мелькнула искра неподдельного, живого любопытства. — Браво! — произнес он почти тепло. — Это блестящее замечание. Конечно, как систему. Мы едим не пищу, мы едим знаки. Растопленный сыр для горца — знак зимы, уюта, традиции. Вы, как семиотик, должны это чувствовать. Но, — он сделал паузу, позволив себе легкий, почти кокетливый взмах руки, — давайте оставим семиотику хотя бы на время трапезы, иначе у меня пропадет аппетит, а у вас, боюсь, начнется несварение от обилия моих структур. Расскажите мне о Москве. Это был мастерский ход. Вместо лобовой атаки — приглашение на свою территорию, но с передачей слова гостю. Выготский на мгновение опешил. — О Москве? — переспросил он, откидываясь на спинку стула. — Что ж... Боюсь, моя Москва покажется вам городом иррациональным и хаотичным. — Хаос — это просто структура, которой мы пока не нашли объяснения, — парировал Пиаже. — Рассказывайте. Принесли вино — легкое, белое, местного разлива. Выготский сделал глоток и, собравшись с мыслями, начал. Он говорил не о Кремле и не о соборах. Он говорил о коммуналках, где в одной квартире, разделенной фанерными перегородками, живут бывшие аристократы, рабочие и деревенские, приехавшие на стройку века. О трамваях, битком набитых людьми, каждый из которых читает, или спорит, или переживает глубочайшую личную драму. О Психологическом институте на Погодинской, где посреди старого профессорского быта рождается новая наука, замешанная на энтузиазме и дефиците всего, кроме идей. — У нас нет вашей тишины, — говорил он, и его голос, глуховатый и напряженный, постепенно приобретал новые, сочные, почти певучие интонации. — У нас нет ваших протоколов, расписанных по возрастам до месяца. Наш материал — это дети, потерявшие слух, зрение, способность говорить. Мы учим их мыслить, и в этом процессе видим то, что скрыто от тех, кто работает с нормой. Мы видим, как мысль отчаянно ищет выход. Как она строит обходные пути. Это и есть развитие. Пиаже слушал, не перебивая. Его нож и вилка двигались с безупречной слаженностью, но взгляд был прикован к лицу собеседника. Он не смотрел в тарелку. Он поглощал пищу и информацию одновременно, не смешивая каналы. — Вы романтизируете патологию, — наконец произнес он, когда Выготский замолчал, переводя дух. — Это опасный путь для ученого. — А вы стерилизуете норму, — ответил Выготский без вызова, но с твердостью. — И это путь не менее опасный. Между ними снова возникла пауза, но уже иного качества. Это не было молчанием двух противников, готовящих новые аргументы. Это была тишина двух людей, которые вдруг осознали масштаб расстояния, их разделяющего — не географического, а какого-то иного, экзистенциального. Подали форель. Рыба была нежной, почти сладковатой, она таяла во рту, не требуя усилий. — Знаете, что поражает меня в вас, коллега? — произнес Пиаже, отламывая кусочек хлеба с той аккуратностью, которая превращала любое его движение в маленький ритуал. — Ваша страсть. Вы говорите о своей работе так, словно это не наука, а миссия. Словно от того, сумеете ли вы доказать вращивание эгоцентрической речи, зависит судьба если не мира, то, по крайней мере, России. — А разве это не так? — серьезно спросил Выготский. — Мы строим нового человека. Мы должны понять, как он мыслит, чтобы научить его мыслить лучше. Наш проект — это не просто психология. Это инженерия душ. И от того, насколько точны будут наши чертежи, зависит... Он осекся. Пиаже смотрел на него с выражением, которое трудно было расшифровать. Это не было осуждением. Скорее, удивлением, смешанным с грустью, какое испытывает астроном, глядя на фанатика, утверждающего, что Земля плоская. — Инженерия душ... — повторил женевский профессор, откладывая приборы. — Вот оно. Вот слово, которое все объясняет. Вы — инженер. А я, Лев Семенович, всего лишь садовник. Я не строю душу. Я наблюдаю, как она растет. Я могу лишь создать благоприятную почву, обеспечить полив, убрать сорняки. Но я не могу и не хочу перекраивать ее по чертежам утопии. Моя задача — понять законы спонтанного развития. Ваша — управлять им. Это фундаментальное этическое расхождение. И боюсь, — он поднял бокал, глядя на свет сквозь бледное золото вина, — именно оно и лежит в основе нашего научного спора. Выготский молчал. Он чувствовал, как в душе поднимается волна стыда, раздражения и какого-то смутного восхищения. Этот человек, такой далекий, такой застегнутый на все пуговицы, только что вскрыл самый корень их конфликта с точностью хирурга. И сделал это не в лаборатории, а за обеденным столом, между глотком вина и кусочком форели. — Возможно, вы правы, — глухо ответил он, опуская глаза. — Возможно, это и есть этический водораздел. Но позвольте заметить, господин садовник, что даже самый вольный сад нуждается в подпорках. И иной раз самый кривой дичок приносит самые сладкие плоды. Пиаже не нашелся с ответом. Или, вернее, не захотел искать. Он вдруг улыбнулся — не иронически, а почти мягко, по-человечески. Улыбка преобразила его лицо, сделала его моложе и беззащитнее. — Оставим метафоры, Лев Семенович, — сказал он почти просительно. — Давайте просто поедим. В конце концов, раклет стынет. Оставшаяся часть обеда прошла в гораздо более спокойном, почти мирном ключе. Они говорили о вещах нейтральных: о разнице между женевским и московским климатом, о странностях французской академической бюрократии, о последних книгах Фрейда. Выготский заметил, что Пиаже говорит о Фрейде с отстраненным уважением, как о старом учителе, чьи уроки давно выучены и превзойдены. Себе же он не мог отказать в удовольствии упомянуть о спорах с Павловым и об особом пути русской рефлексологии. Когда подали кофе — крепкий, черный как деготь, в крошечных чашечках, — Пиаже достал из внутреннего кармана пиджака тонкий, перетянутый бечевкой конверт. — Вот, — сказал он, протягивая его через стол. — Это мои последние заметки о генезисе понятия числа. Еще не опубликованные. Я хочу, чтобы вы прочли их. И нашли в них все методологические ошибки, которые вы только сможете найти. Выготский принял конверт. Это был знак. Не дружбы, но высочайшего профессионального признания. Противник, показывая свои карты, признавал тебя равным. — Я прочту, — пообещал он, пряча конверт в карман. — И обещаю: я буду беспощаден. — Я на это и рассчитываю, — ответил Пиаже. — Ибо, как однажды сказал один мой друг, которого я глубоко уважаю и с которым я почти ни в чем не согласен, мысль, не выдержавшая критики, не заслуживает права на существование. Он подозвал официанта и попросил счет. Дождь за окном стих, и сквозь тучи начало пробиваться робкое, еще негреющее солнце. Обед был окончен. Структура трапезы распалась, уступив место импровизации, имя которой — послеобеденная прогулка. И Выготский вдруг поймал себя на мысли, что он совсем не против продолжить этот день в обществе своего оппонента. День, который начался с грозы, а к середине принес странное, хрупкое затишье.