Предисловие

Утро следующего дня выдалось ясным — одним из тех редких, почти ненастоящих женевских утр, когда озеро лежит гладкое, как начищенное серебро, а воздух прозрачен до звона в ушах. Выготский подходил к Институту Руссо без четверти девять, испытывая странное, давно забытое чувство — предвкушение. Не просто любопытство исследователя, а нечто более острое, личное. Он поймал себя на том, что ускоряет шаг, и усилием воли заставил себя идти медленнее. В вестибюле его уже ждала ассистентка Пиаже — та самая мадемуазель Вейль, которую он мельком видел вчера. Сухощавая, с гладко зачесанными волосами и взглядом строгим, но не враждебным, она напоминала классную даму из дореволюционной гимназии. — Профессор Пиаже просил извинить его. Он задерживается на пять минут. Он просил меня проводить вас в наблюдательную комнату. — Наблюдательную? — переспросил Выготский, снимая пальто. — Да. Она смежна с комнатой для бесед. Там установлено стекло Гезелла. Профессор предпочитает, чтобы во время его клинических интервью посторонние не присутствовали непосредственно в помещении. Это вносит дополнительную переменную. Выготский усмехнулся про себя. «Дополнительная переменная» — сама формулировка была до того пиажетианской, что казалась пародией. Он проследовал за мадемуазель Вейль по коридору, стены которого были увешаны детскими рисунками — домики с непропорционально большими окнами, деревья, похожие на зеленые облака, человечки с руками-палками, растущими прямо из головы. На каждом рисунке аккуратным почерком были проставлены имя, возраст, дата. — Наш архив, — пояснила ассистентка. — Мы собираем их с тысяча девятьсот двадцать второго года. Комната для наблюдателей оказалась тесной, полутемной, с рядом стульев перед большим окном, которое со стороны лаборатории выглядело как обычное зеркало. Выготский сел. Отсюда комната для бесед просматривалась как на ладони: низкий столик, два детских стула, один взрослый, полка с игрушками, листы бумаги, цветные карандаши, пара кубиков. Ничего лишнего. Обстановка, выверенная до аскетизма. Через минуду в лабораторию вошел Пиаже. Он был в том же безупречном костюме, но без халата — видимо, чтобы не смущать испытуемого. В одной руке он держал небольшой поднос с двумя глиняными шариками, совершенно одинаковыми, в другой — тетрадь для записей. — Сегодня, — произнес он, чуть повысив голос и глядя куда-то в сторону зеркала, хотя видеть Выготского не мог, — у нас испытуемый семи лет и трех месяцев. Мальчик. Имя — Жак. Эксперимент на сохранение вещества. Он говорил для невидимого наблюдателя. Это было проявление своеобразной вежливости — или, быть может, желания показать свой метод в действии, без купюр. Дверь отворилась, и мадемуазель Вейль ввела мальчика. Жак оказался существом серьезным, темноглазым, в аккуратно заштопанных на коленях штанишках. Он не дичился, не вертелся — сел на предложенный стул и уставился на шарики с тем сосредоточенным любопытством, какое бывает только у детей, еще не разучившихся удивляться вещам. Пиаже сел напротив. Его поза изменилась почти неуловимо: спина чуть ссутулилась, плечи опустились, он словно уменьшился в росте, становясь вровень с ребенком не только физически, но и психологически. — Здравствуй, Жак, — произнес он мягко, почти ласково. — Посмотри, что у меня есть. Два шарика. Скажи, в них одинаково теста? Мальчик взял шарики, взвесил их в ладонях, поднес по очереди к глазам. Движения его были неторопливы, почти ритуальны. — Да, — сказал он наконец. — Одинаково. — Хорошо. А теперь смотри: я беру один шарик и раскатываю его. Видишь? Теперь это не шарик, а колбаска. Скажи, Жак: сейчас в шарике и в колбаске одинаково теста, или в одном из них больше? Выготский, сидя за стеклом, затаил дыхание. Он знал этот эксперимент, знал его результат — Пиаже описал его в своей книге. Но одно дело читать, и совсем другое — видеть собственными глазами, как ребенок смотрит на раскатанный кусок глины и в его глазах происходит таинственная, непостижимая работа мысли. Жак нахмурился. Он переводил взгляд с шарика на колбаску и обратно. Пауза затягивалась. — В колбаске больше, — сказал он наконец. — Потому что она длинная. — Длинная, — повторил Пиаже бесстрастно. — Значит, теста в ней больше. А если я снова скатаю ее в шарик? — Он вернул глине первоначальную форму. — Теперь как? — Теперь одинаково. — А если опять раскатаю? — Тогда в колбаске будет больше. Пиаже записал что-то в тетради. Его лицо оставалось совершенно спокойным, но Выготскому, наблюдавшему за ним из своего укрытия, показалось, что в уголках его губ мелькнула тень удовлетворения. — Спасибо, Жак. Ты хорошо отвечал. Можешь идти. Когда мальчик вышел, Пиаже поднял глаза на зеркало и произнес: — Ну, коллега? Вы все видели. Неугодно ли вам выйти и сказать, что вы думаете? Выготский поднялся. В висках у него стучало. Он вышел из наблюдательной комнаты в лабораторию, и первым его желанием было — не спорить, нет, а просто помолчать. Дать увиденному отстояться. Но Пиаже смотрел на него с тем особым, слегка вызывающим выражением, которое требовало реакции. — Я думаю, — начал он медленно, опускаясь на стул, где только что сидел Жак, — что вы задали вопрос так, что ответ был предопределен. Вы спросили: «Одинаково теста или в одном больше?». Вы дали ему два варианта. И он выбрал тот, который лежал на поверхности — буквально, пространственно. — Это стандартная формулировка, — возразил Пиаже. — Она не содержит подсказки. — Содержит! — горячо возразил Выготский. — Она содержит саму идею сравнения, которая ребенку еще чужда. Если бы вы просто сказали: «Расскажи мне про эти шарики» — и дали бы ему возможность развернуть спонтанную речь, вы бы услышали совсем иное. Пиаже слушал, скрестив руки на груди. Его поза снова стала той — взрослой, профессорской, отстраненной. — Спонтанная речь, — произнес он задумчиво, — это именно то, что я изучал у детей младшего возраста. И пришел к выводу, что она на девяносто процентов эгоцентрична. Ребенок не стремится быть понятым. Он не стремится объяснить. Он просто озвучивает поток сознания. Как же, по-вашему, я могу получить от него достоверный ответ на научный вопрос, если я буду полагаться на этот поток? — А вы попробуйте, — сказал Выготский, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на просьбу. — Прямо сейчас. Давайте позовем другого ребенка. И вы попробуете задать вопрос иначе. Не как экзаменатор — как собеседник. Это был рискованный ход. Выготский, по сути, предлагал мэтру пересмотреть основы собственного метода — здесь и сейчас, под взглядом критика. Пиаже мог оскорбиться, мог выставить его вон. Но он не сделал ни того, ни другого. Он помолчал, пожевал губами, словно пробуя идею на вкус, и вдруг коротко кивнул. — Хорошо. Мадемуазель Вейль, пригласите, пожалуйста, Люсьена. Ему шесть и девять. С ним мы еще не работали по сохранению вещества. Второй ребенок оказался полной противоположностью первому: светловолосый, вертлявый, с вечно удивленно поднятыми бровями. Он сразу же схватил шарики, начал мять их, катать по столу. Пиаже терпеливо ждал, пока исследовательский пыл утихнет. — Люсьен, — начал он, стараясь придать голосу непринужденность, что давалось ему с очевидным трудом, — расскажи мне про эти кусочки теста. Мальчик поднял на него глаза. В них мелькнуло недоумение — вопроса как такового не прозвучало, была лишь открытая рамка, которую предстояло заполнить. — Они мягкие, — сказал он неуверенно. — И серые. Из них можно лепить. — Да, можно. А если я сделаю так? — Пиаже раскатал шарик. — Теперь это червяк! — Люсьен засмеялся. — А теста в нем столько же, сколько было в шарике? Пауза. Выготский замер. — Нет, — сказал Люсьен. — В червяке больше, потому что он длиннее. Хотя... нет, подожди. — Он вдруг схватил колбаску, смял ее и снова скатал в шар. — Если обратно сделать шарик, то одинаково. Но пока он длинный — он как будто больше. Но это же то же самое тесто... Я не знаю! Он замолчал, растерянно глядя то на Пиаже, то на шарик. И в этом «я не знаю», в этом колебании, в этой попытке ухватить противоречие Выготский увидел то, что и надеялся увидеть: не готовый ответ, не стадию, не классификационную ячейку, а живой процесс мысли, наткнувшейся на препятствие и пытающейся его преодолеть. Пиаже отпустил мальчика и долго смотрел в свои записи. Молчание затягивалось. — Это... любопытно, — произнес он наконец. — Вы заставили его осознать противоречие. Он не просто выдал мне «правильный» или «неправильный» ответ по моей шкале. Он заколебался. — Вот именно! — подхватил Выготский. — Момент колебания — это и есть точка роста! Ваш метод фиксирует результат. Мой — процесс. А ведь именно в процессе, в этой микро-драме сомнения, и происходит развитие. Вы же сами говорили мне о сомнении прошлым вечером. Разве не оно движет и ребенком, и ученым? Пиаже поднял глаза. В них читалась сложная, почти нечитаемая эмоция. Смесь досады, интереса и чего-то еще, что Выготский не смог опознать. — Вы опасный человек, Лев Семенович, — произнес он тихо. — Вы заставляете меня сомневаться в инструменте, который я оттачивал десятилетиями. — Я лишь хочу, чтобы ваш инструмент стал еще острее. Пиаже не ответил. Он встал, подошел к окну, повернулся спиной к собеседнику. Солнце заливало лабораторию, и пылинки танцевали в его лучах, как бесчисленные, еще не пойманные наукой факты. — Знаете, — произнес он, не оборачиваясь, — я пригласил вас в Женеву, потому что ваше письмо меня задело. Не как ученого — как человека. Вы писали о «яростном желании спорить». И я подумал: вот человек, который не будет мне льстить. Который не побоится сказать в лицо то, что другие говорят за спиной. И вы превзошли мои ожидания. Он обернулся. Лицо его было серьезно. — Завтра я уезжаю в Невшатель. Всего на день — нужно забрать кое-какие бумаги у матери. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. Поездом это всего полтора часа. Там, на старом озере, я впервые начал собирать раковины. Мне кажется, вам будет полезно увидеть... ну, скажем так, ландшафт моей мысли. Это было приглашение совсем иного рода. Не на обед, не в лабораторию — в прошлое. В детство. Выготский понимал, что это знак доверия, и, возможно, первый шаг к чему-то, что он пока не решался определить даже про себя. — Я согласен, — ответил он просто. — Поехали. За окном, над гладью Лемана, ветер гнал мелкую рябь. Где-то далеко, за белыми пиками Альп, лежала Москва. Но сейчас она казалась нереальной, почти вымышленной. Реальной была эта лаборатория, этот город, этот человек, стоящий у окна, и этот странный, мучительный, захватывающий разговор, который, казалось, не кончится никогда.