Предисловие

Поезд на Невшатель отходил от вокзала Корнавен ранним утром. Состав был невелик — три вагона, обитых темным деревом, с выцветшими бархатными сиденьями и медными ручками, натертыми до блеска. Пассажиров почти не было. В их купе, кроме них двоих, ехала лишь пожилая дама с корзиной для рукоделия, которая, едва поезд тронулся, погрузилась в вязание и более не поднимала глаз. За окном проплывали предместья Женевы: аккуратные виллы с ухоженными садами, виноградники, спускавшиеся террасами к озеру, белые колокольни протестантских храмов. Пиаже, сидевший у окна, молчал. Сегодня он был иным, нежели вчера и позавчера — тише, сосредоточенней, словно сама дорога в Невшатель возвращала его в какое-то прежнее, еще не защищенное доспехами академической иронии состояние. Выготский, напротив, чувствовал себя странно бодрым. Короткий женевский сон, холодное утро, горячий кофе на вокзале — все это слилось в ощущение почти юношеской легкости. Он смотрел на проплывающий пейзаж и думал о том, как мало, в сущности, ему нужно для счастья: дорога, собеседник и отсутствие спешки. — Вы обещали показать мне ландшафт своей мысли, — произнес он негромко, скорее чтобы напомнить о себе, чем из желания продолжить вчерашний спор. Пиаже оторвал взгляд от окна. Легкая, почти отсутствующая улыбка тронула его губы. — Потерпите, Лев Семенович. Ландшафт требует прибытия на место. Пока что перед вами лишь подъездные пути. Он снова замолчал, но теперь это молчание было иным — не замкнутым, а словно бы отворенным, приглашающим разделить его. Выготский принял приглашение и замолчал тоже. Поезд мерно стучал колесами. Дама с корзиной перебирала спицы. В купе было тепло, солнечно и тихо. Где-то на середине пути, когда состав, пыхтя, взбирался по склону Юры, Пиаже вдруг заговорил — не оборачиваясь, глядя в окно, словно обращаясь не к попутчику, а к тому мальчику, которым он был тридцать лет назад. — В детстве я был убежден, что озеро, к которому мы едем, не имеет дна. Мне казалось, что оно уходит в самую сердцевину земли и там, в темноте, живут существа, неизвестные науке. Я даже придумал для них название: «лимнические». От греческого «лимне» — озеро. — Он усмехнулся. — Я был странным ребенком. — Все настоящие ученые — странные дети, — отозвался Выготский. — Я, например, в девять лет вел дневник сновидений и пытался найти в них систему, вроде периодической таблицы. Мне казалось, что сны можно расклассифицировать, как химические элементы. Пиаже обернулся. В его глазах мелькнул живой, неподдельный интерес. — И что же? Нашли систему? — Нет. Но сам процесс поиска научил меня большему, чем любая гимназическая латынь. Я понял, что самое интересное — это не ответ, а вопрос. И еще — что никакая система не вмещает в себя жизнь целиком. Пиаже кивнул. Не соглашаясь, но и не споря. Просто принимая к сведению. — Знаете, — произнес он после паузы, — я никогда не говорил об этом ни с кем из коллег. О детстве. О странностях. В научной среде это не принято. Считается, что биография ученого иррелевантна его методу. Но теперь я думаю: не в этих ли детских попытках классифицировать сны или дать имя озерным чудовищам и лежит начало всего? — Безусловно, — горячо поддержал Выготский. — Интеллект не рождается из ничего. У него есть аффективная подкладка. Ваша страсть к классификации, мой интерес к смыслу — все это выросло из детских вопросов. Наша наука — это просто попытка ответить на них взрослыми средствами. Поезд начал замедлять ход. За окном показались первые дома Невшателя: черепичные крыши, серые ставни, остроконечные башенки. Город был меньше Женевы, камернее, уютнее. Он лепился к склону горы, спускаясь к озеру, которое здесь называли по-немецки — Нойенбургерзее. Они вышли на перрон. Воздух был иным, чем в Женеве — более влажным, пропитанным запахом водорослей и нагретой солнцем земли. От озера тянуло прохладой. — От вокзала до набережной четверть часа, — сказал Пиаже. — Моя мать живет на улице Сен-Морис, это в старом городе. Но сначала — озеро. Я хочу показать вам то место, где все началось. Они пошли по узкой, мощенной булыжником улочке, мимо фонтана с каменным львом, мимо булочной, из которой пахло горячим хлебом, мимо книжной лавки с выцветшими гравюрами в витрине. Город был тих, почти сонен. Казалось, сама история здесь застыла, как муха в янтаре, сохранив в неприкосновенности уклад девятнадцатого века. Набережная открылась неожиданно — широкая, залитая солнцем, с рядами платанов и чугунными скамьями. Озеро лежало перед ними, огромное, синее, окаймленное с одного берега виноградниками, с другого — далекими, еще снежными пиками Бернских Альп. Вода была такой прозрачной, что у берега виднелось каменистое дно и стайки мелких рыбешек. — Вот здесь, — Пиаже указал на пологий спуск к воде, усыпанный галькой, — я впервые нашел раковину Limnaea. Мне было семь лет. Я принес ее домой, положил на подоконник и каждое утро проверял, не выросла ли она. Я думал, что раковина растет, как растение, если ее поливать. Он помолчал, подбирая с земли плоский камешек и взвешивая его на ладони. — Через месяц я понял свою ошибку. Моллюск умер, раковина осталась прежней. Тогда я впервые задумался о том, что рост имеет границы. Что форма и функция взаимосвязаны. И что моя фантазия, сколь бы живой она ни была, не властна над законами природы. — Он бросил камешек в воду. Круги побежали по глади, расширяясь и затухая. — Это был первый урок эпистемологии, полученный мной не из книг. Выготский стоял рядом, засунув руки в карманы пальто. Он слушал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается — не мысль даже, а предчувствие мысли. Словно этот чужой, далекий человек только что вручил ему ключ к своей системе. Ключ этот был не в лабораторных протоколах и не в теоретических трактатах, а здесь — на гальке женевского озера, в тени платанов, в воспоминании о мертвом моллюске на подоконнике. — Вы никогда не жалели, что оставили биологию? — спросил он. — Что променяли эти озера и раковины на кабинет и клинические беседы? Пиаже повернулся к нему. Солнце било ему прямо в лицо, заставляя щуриться, и в этом прищуре было что-то удивительно беззащитное, почти детское. — Жалел? Нет. Но иногда, знаете ли, я прихожу сюда во сне. И тогда я снова семилетний мальчик. И снова ищу раковины. И снова верю, что могу понять мир, просто разложив его по полочкам. А потом просыпаюсь — и понимаю, что мир сложнее. Но та вера, детская... она никуда не уходит. Она просто прячется. Становится фоном. Он замолчал и вдруг добавил — тихо, словно обращаясь не к Выготскому, а к озеру: — Странно, что я говорю вам это. Вы ведь мой главный критик. — Может быть, именно поэтому, — так же тихо ответил Выготский. — Критик — это ведь тоже зеркало. Кривое, возможно, но зеркало. А зеркалу говорят то, что не решаются сказать себе. Они постояли еще немного. Ветер с озера трепал полы их пальто. Где-то вдалеке прозвонил колокол — не частый, размеренный, словно отсчитывающий не минуты, а десятилетия. Пиаже, стряхнув оцепенение, бросил взгляд на часы. — Одиннадцать. Если мы не поторопимся, мать начнет волноваться. А когда она волнуется, она начинает готовить. И тогда нам придется съесть обед из пяти блюд. Уверяю вас, это испытание посерьезнее любой научной дискуссии. *** Дом на улице Сен-Морис оказался небольшим, трехэтажным, с фасадом, увитым плющом, уже начавшим краснеть к осени. Госпожа Пиаже, высокая, прямая, с такими же светлыми глазами, как у сына, встретила гостя с той особой, чуть настороженной вежливостью, которая свойственна людям старой закалки, принимающим в доме иностранца. Обед прошел в разговорах, не имевших отношения к науке. Госпожа Пиаже расспрашивала о России — о зимах, о церквях, о том, правда ли, что в Москве все еще ездят на санях. Выготский отвечал с той уклончивой дипломатичностью, которую выработал за годы жизни в советской академической среде. Пиаже-младший молчал, наблюдая за ними с тенью улыбки. Казалось, ему доставляло странное удовольствие видеть своего оппонента в этом мирном, домашнем контексте. После обеда они поднялись в бывшую комнату Пиаже — ту, где он провел отрочество. Комната была невелика, но светла. На полках стояли старые аквариумы, колбы, определители моллюсков. На стенах — пожелтевшие таблицы с классификацией. И письменный стол у окна, выходящего на озеро. — Здесь я написал свою первую статью, — сказал Пиаже, проводя рукой по столешнице. — Об альбинизме у воробьев. Мне было одиннадцать. Статью опубликовали в «Журнале естественной истории». Я до сих пор помню тот запах — типографской краски и клея. Мне казалось, что я прикоснулся к вечности. Выготский осматривал комнату с чувством, близким к благоговению. Не перед великим ученым — перед мальчиком, который когда-то здесь, у этого самого окна, выводил свои первые, еще неуклюжие научные фразы. — А где теперь та статья? — спросил он. — Где-то в архиве. Мать хранит все. Но я давно ее не перечитывал. Боюсь разочароваться в себе одиннадцатилетнем. — А зря. Мне кажется, тот мальчик заслуживает уважения. Он сделал первый шаг. Без него не было бы всех остальных. Пиаже промолчал. Но благодарность в его глазах была красноречивее всяких слов. Остаток дня прошел в прогулке по городу, в разговоре о пустяках, в молчании на старой скамье у озера. Когда солнце начало клониться к закату, они сели на обратный поезд. В купе было темно — дама с корзиной давно сошла на одной из станций. Пиаже задремал, откинув голову на спинку сиденья. Лицо его, расслабленное сном, казалось моложе и беззащитнее. Выготский смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Три дня назад этот человек был для него именем на обложке книги. Теперь он знал о нем то, чего не знали, вероятно, и самые близкие коллеги. Поезд уносил их обратно в Женеву, и с каждым перестуком колес близился момент отъезда. *** На следующий день, стоя на перроне Корнавена, они прощались. Выготский держал в руках билет до Парижа — оттуда предстоял долгий путь через Берлин и Варшаву в Москву. Пиаже, против обыкновения, был без шляпы; ветер трепал его волосы, придавая ему несвойственно растрепанный вид. — Значит, предисловие? — произнес Выготский, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. — Предисловие, — кивнул Пиаже. — Я жду рукопись. Пишите все, что сочтете нужным. Я не изменю ни слова. — Даже если я назову вашу теорию механистической и антиисторической? — Даже если вы назовете ее вздором. С одним условием. — Каким? — Пришлите мне ваш ответ. Не в печати — лично. Письмом. Как в прошлый раз. Я хочу продолжить наш разговор. Поезд дал гудок. Выготский протянул руку. Пиаже пожал ее — крепко, чуть дольше, чем того требовал этикет. И вдруг, словно решившись на что-то, произнес: — Я редко ошибаюсь в людях. Но в вас, Лев Семенович, я, кажется, ошибся. Я думал, вы приедете разрушать. А вы... — он замялся, подбирая слово, — ...вы заставили меня вспомнить, зачем я вообще занялся наукой. Это больше, чем критика. Это... — Он не договорил. — Я понял, — сказал Выготский. Они обменялись короткими кивками. Затем Выготский поднялся в вагон, нашел свое место и сел у окна. Поезд тронулся. Пиаже стоял на перроне и смотрел вслед. Он не махал рукой. Он просто стоял и смотрел — пока состав не скрылся за поворотом. Выготский откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В ушах еще звучал стук женевских колес, но теперь к нему примешивался иной ритм — ритм долгой дороги в Москву. Он думал о том, что будет писать предисловие. О том, как сформулирует свою критику. О том, что напишет в первом письме. И еще он думал о странном, необъяснимом чувстве, которое поселилось в нем за эти три дня. Чувстве, похожем на ожидание. Словно разговор, прерванный на полуслове, должен был непременно продолжиться. Не здесь и не сейчас. Но когда-нибудь. За окном проплывали швейцарские луга. Приближалась граница. Впереди лежала Москва — с ее снегом, ее стройками, ее детьми, ждущими его возвращения. И где-то далеко позади, на берегу озера, оставался человек, который тоже ждал. Письма. Критики. Продолжения. Поезд набирал ход.