Предисловие

Париж встретил его запахом бензина, цветущих каштанов и горячего хлеба. Выготский сошел с поезда на Лионском вокзале ранним утром, когда город еще только просыпался, потягиваясь и сбрасывая с себя остатки ночного тумана. После двух суток в душном купе, после таможенных досмотров на границе и бесконечных проверок документов он чувствовал себя выжатым, как лимон. Но воздух парижской весны, пьяный и легкий, быстро привел его в чувство. Конгресс проходил в Сорбонне. Выготский получил приглашение полгода назад и с тех пор жил ожиданием этой поездки. Доклад его — «Проблема культурного развития ребенка» — был готов, переведен на французский с помощью знакомого филолога из МГУ и выучен почти наизусть. Но сейчас, стоя на перроне с потертым чемоданом в руке, он думал не о докладе. Он думал о том, что где-то в этом огромном, еще незнакомом городе находится человек, которого он не видел больше года. Они не договаривались о встрече заранее — только обменялись номерами отелей и датами прибытия. Выготский знал, что Пиаже остановился в «Отель дез Этранже» на рю Расин, в двух шагах от Сорбонны. Знал, но не позволил себе искать его немедленно. Сначала — устроиться, привести себя в порядок, собраться с мыслями. Пансион, где для него забронировали комнату, находился на улице Сен-Жак. Комнатка оказалась крошечной — кровать, стол, умывальник за ширмой. Из окна открывался вид на серые крыши и печные трубы, над которыми кружили голуби. Он распаковал вещи, умылся ледяной водой, сменил дорожную рубашку на свежую и, повинуясь внезапному порыву, вышел на улицу. Конгресс открывался завтра. Сегодняшний день принадлежал только ему. И — он надеялся — еще одному человеку. *** Он нашел его в Люксембургском саду. Пиаже сидел на складном железном стуле у фонтана Медичи, читая газету. Вокруг него, не обращая на него ни малейшего внимания, носились дети с деревянными корабликами, студенты с кипами книг, няньки с колясками. Парижская весна была в самом разгаре — каштаны выбросили свои белые и розовые свечи, платаны оделись молодой листвой, воробьи купались в пыли на дорожках. Выготский остановился в нескольких шагах, разглядывая его. За полтора года разлуки Пиаже почти не изменился — все тот же безупречный серый костюм, все та же прямая осанка, все те же светлые, внимательные глаза. Но что-то в нем стало иным. Может быть, чуть больше усталости в складке у рта. Или, напротив, какая-то новая, прежде скрытая мягкость. — Месье Пиаже, — произнес он по-французски, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Я вижу, вы не изменяете своим привычкам. Даже в Париже вы находите время для созерцания. Пиаже поднял глаза от газеты. Мгновение он смотрел на стоящего перед ним человека, словно не узнавая. Затем лицо его осветилось улыбкой — не вежливой, не формальной, а настоящей, открытой, какой Выготский не видел у него никогда прежде. — Лев Семенович! — Он встал, отложив газету, и шагнул навстречу. — Вы в все-таки приехали! А я уж боялся, что ваши советские чиновники не выпустят вас. — Выпустили, — усмехнулся Выготский, пожимая протянутую руку. — Правда, взяли подписку о неразглашении государственных тайн. Пришлось заверить их, что я еду исключительно ради научной дискуссии и шпионажем заниматься не намерен. — Жаль, — с неожиданной игривостью ответил Пиаже. — Из вас вышел бы отличный шпион. Вы умеете слушать так, что люди рассказывают вам то, чего не собирались. Рука его задержалась в руке Выготского на секунду дольше обычного. Или это только показалось? Лев Семенович мысленно одернул себя. Глупости. Просто радость встречи. Просто возбуждение от чужого города. Просто весна. Они сели на соседние стулья. Фонтан журчал, заглушая городской шум. Где-то вдалеке звонили колокола Сен-Сюльпис. — Как ваше предисловие? — спросил Пиаже, закидывая ногу на ногу. — Я прочел его в русском издании. Точнее, мне перевели. Должен признать, вы не пощадили меня. «Механистический подход», «игнорирование социальной природы мышления», «сведение развития к биологическому созреванию»... Это лишь то, что я запомнил с первого прочтения. — Вы сами просили не щадить, — напомнил Выготский. — Просил. И не жалею. Ваша критика — лучшее, что случилось с моей теорией за последние пять лет. Она заставила меня пересмотреть многое. Например, вопрос о роли социального взаимодействия. Ваша идея о зоне ближайшего развития... — он сделал паузу, словно подыскивая точную формулировку. — Это, пожалуй, самое интересное, что я прочел в своей жизни после Фрейда. Выготский почувствовал, как краска приливает к щекам. Он не ожидал такой оценки. Спорить, язвить, защищаться — к этому он был готов. Но не к этому. — Вы мне льстите, — пробормотал он. — Ничуть. Я никогда не льщу. Это непродуктивно. — Пиаже выдержал паузу и добавил, чуть понизив голос: — Я скучал по нашим спорам. Письма — это прекрасно. Но они не заменяют живого разговора. Того самого, когда видишь, как у оппонента загораются глаза и как он, не находя нужного слова, начинает чертить схемы прямо в воздухе. — Я тоже скучал, — просто сказал Выготский. И это признание, такое короткое, далось ему труднее, чем самое развернутое теоретическое построение. Несколько минут они сидели молча, глядя на фонтан. Вода струилась по мраморным фигурам, преломляя солнечный свет. В воздухе пахло влагой и цветами. Где-то неподалеку играл уличный скрипач — кажется, что-то из Дебюсси. — Знаете, что я понял за этот год? — вдруг произнес Пиаже, не поворачивая головы. — Мы с вами спорим о разном. Вы говорите о том, чем ребенок должен стать. Я — о том, каков он есть сейчас. Это не просто два разных подхода. Это два разных взгляда на природу человека. Для вас человек — проект. Для меня — факт. — Но факт, лишенный проекта, — возразил Выготский, — превращается в гербарий. В засушенный цветок. Он статичен. А развитие — это всегда динамика, всегда становление. — А проект, оторванный от факта, превращается в утопию, — парировал Пиаже. — Вы рискуете начать изучать не реального ребенка, а того, которого хотите видеть. Это опасный путь. — Опасный, но необходимый. Без идеала нет движения. — Без истины нет науки. Они обменялись взглядами. И вдруг, словно по команде, рассмеялись — негромко, почти беззвучно, но искренне. На них обернулась проходившая мимо дама с болонкой. — Ну вот, — сказал Пиаже, отсмеявшись. — Мы не виделись полтора года, а начинаем ровно с того места, на котором остановились. Это хороший знак. — Для науки? — Для нас, — коротко ответил он. И, прежде чем Выготский успел осмыслить это «нас», добавил: — Идемте. Я покажу вам Париж. Вернее, один его уголок, который имеет прямое отношение к нашему спору. Это недалеко. *** Они шли по улицам Латинского квартала. Пиаже, прекрасно ориентировавшийся в этом лабиринте, вел спутника мимо Сорбонны, мимо Пантеона, мимо церкви Сент-Этьен-дю-Мон с ее причудливым фасадом. По пути он рассказывал — не о себе, но о городе. О том, как в этих самых переулках бродили Абеляр и Элоиза. О том, как на рю Муфтар в семнадцатом веке торговали краденым. О том, что в кафе «Ла Шоп», куда они непременно зайдут, Поль Валери читал свои стихи. Выготский слушал, почти не вникая в слова. Ему достаточно было звука этого голоса — размеренного, чуть суховатого, но сейчас смягченного чем-то, похожим на нежность к этому городу. Он вдруг подумал, что Пиаже в Париже — совсем другой, чем в Женеве. Более живой. Более открытый. Словно сам воздух этого города, пропитанный историей и легкомыслием, снимал с него тот панцирь швейцарской сдержанности, который он носил дома. Они остановились у небольшого двухэтажного здания на улице, название которой Выготский не запомнил. На фасаде — скромная табличка: «Институт Альфреда Бине». — Здесь, — произнес Пиаже, понизив голос, словно они стояли перед храмом, — двадцать лет назад я начал работать с детьми. Бине был еще жив. Он дал мне задание — стандартизировать его тесты для парижских школьников. И знаете, что меня поразило? — Что? — Выготский подался вперед. — Меня не интересовали правильные ответы. Меня завораживали ошибки. — Он усмехнулся, вспоминая. — Дети ошибались систематически. Одни и те же неверные ответы повторялись в определенном возрасте. Это не могло быть случайностью. Я понял: ошибка — это не отсутствие правильного ответа. Это наличие собственной, внутренней логики. Логики, которая отличается от взрослой. И я решил изучать не то, что ребенок знает, а то, как он мыслит. Он обернулся к Выготскому. Глаза его горели тем самым огнем, который Лев Семенович помнил по их женевским спорам. — Вы видите, — продолжал он, — это место — точка отсчета. Отсюда началась вся моя теория. И когда вы критикуете меня за то, что я игнорирую социальное, помните: я шел сюда не из социологии. Я шел от ошибки. От того момента, когда ребенок, глядя на два одинаковых куска теста, говорит: «В длинном больше». И я спрашивал себя: почему он так говорит? Какая внутренняя структура заставляет его делать именно эту ошибку, а не другую? — А я, — тихо ответил Выготский, — спрашиваю: как ему помочь не делать эту ошибку? И что происходит с его мышлением в тот момент, когда он перестает ее делать? Момент перехода — вот что меня занимает. — Дополнительность, — сказал Пиаже. — Мы не враги. Мы дополнительные фигуры. Как в гештальтпсихологии: вы видите вазу, я вижу два профиля. Но смотрим мы на одно и то же. Он замолчал. Из дверей института вышла стайка студентов — молодых, шумных, с конспектами под мышкой. Они с любопытством покосились на двух солидных господ, стоящих у входа. Пиаже проводил их взглядом. — Я заказал столик в ресторане, — сказал он, меняя тон на более светский. — Здесь рядом, на рю Сен-Жак. Там подают утку по-руански. И, думаю, нам есть что обсудить до завтрашнего открытия конгресса. — Есть, — согласился Выготский. — И немало. Они двинулись дальше. Солнце поднялось выше, тени от домов стали короче, Латинский квартал наполнялся дневной суетой. Где-то впереди, в дымке, угадывались башни Нотр-Дам. Город жил своей жизнью, равнодушный к двум ученым, которые шли по его улицам и говорили о детских ошибках.