Предисловие

Большой амфитеатр Сорбонны был полон. Под высокими сводами, расписанными аллегориями наук, гудел разноголосый, разноязыкий шум. Психологи съехались со всей Европы, и теперь они заполняли ряды деревянных скамей, раскладывали на пюпитрах конспекты, протирали очки, обменивались приветствиями и визитными карточками. Пахло нафталином от профессорских мантий, одеколоном и книжной пылью. Выготский сидел в четвертом ряду, у прохода. Он чувствовал себя чужим на этом собрании — не по уровню подготовки, но по самому своему естеству. Здесь были мэтры: седобородые, увешанные регалиями, говорившие на том особом, чуть небрежном академическом диалекте, который дается лишь десятилетиями кафедральной жизни. Здесь были молодые адепты — почтительные, ловившие каждое слово старших. И здесь был он — человек из страны, которую на картах европейской науки еще толком не обозначили. Его доклад был назначен на второй день. Сегодня, на открытии, выступал Пиаже. Когда председательствующий — сухой, как гербарий, профессор из Льежа — объявил его имя, по залу прокатился шелест. Пиаже поднялся на кафедру. Он был в черной мантии, которая делала его старше и строже, но не могла скрыть той особенной, пружинистой энергии, что всегда чувствовалась в нем, когда он говорил о деле. — Уважаемые коллеги, — начал он, и его голос, усиленный акустикой старинного зала, наполнил пространство без усилия. — Тема моего доклада — «Эгоцентрическая речь и переход к социализированному мышлению: новые данные». Он говорил о том, о чем Выготский уже знал из их писем. О пересмотре некоторых положений. О признании того, что коэффициент эгоцентрической речи, возможно, варьируется в зависимости от социальной ситуации. О том, что метод клинической беседы нуждается в дополнении иными методиками. Но говорил он это с той осторожностью, с какой маститый ученый допускает критику собственной системы — малыми дозами, с оговорками, с постоянными ссылками на «предварительный характер данных». Выготский слушал, подавшись вперед. Его пальцы нервно теребили угол блокнота. В каждом тезисе Пиаже он слышал отголоски их женевских споров, их ночных бдений над протоколами, их писем. Но здесь, в публичном пространстве, эти идеи звучали иначе — смягченно, адаптированно, словно Пиаже не решался до конца признать масштаб собственного пересмотра. Когда доклад закончился и председатель объявил о начале дискуссии, Выготский поднял руку. Сердце его колотилось. Он знал, что сейчас сделает то, что в академическом этикете считается дурным тоном — публично возразит мэтру. Но он для этого и приехал в Париж. — Глубокоуважаемый коллега Пиаже, — начал он, поднимаясь с места, и его французский, правильный, но угловатый, прозвучал в тишине амфитеатра как вызов. — Ваш доклад чрезвычайно интересен. Но мне кажется, вы не договариваете. Вы признаете, что социальная ситуация влияет на эгоцентрическую речь. Но вы не делаете следующего шага. Вы не спрашиваете: не является ли сама эта речь продуктом социального взаимодействия? Не есть ли она не пережиток, а переходная форма — мост между интерпсихическим и интрапсихическим? В зале повисла тишина. Несколько десятков пар глаз уставились на него с любопытством, смешанным с недоумением. Кто этот выскочка? Откуда он? Что за странные термины — «интерпсихическое», «интрапсихическое»? Пиаже, стоявший на кафедре, смотрел на него. Лицо его было бесстрастно, но в углах губ пряталась тень — не гнева, нет, но того особого напряжения, которое возникает, когда публичный диалог вдруг сворачивает в русло личного. — Я знаком с вашей позицией, господин Выготский, — ответил он ровно. — И ценю ее оригинальность. Но я остаюсь при своем мнении: социальное взаимодействие может ускорять или замедлять процесс, но не порождает саму структуру мышления. Эта структура созревает изнутри. Социум — катализатор, но не творец. — Позвольте не согласиться! — Выготский почувствовал, как внутри поднимается та горячая волна, которая всегда сопровождала его лучшие аргументы. — Возьмем понятие числа. Вы сами блестяще показали, что оно формируется у ребенка не путем простого созревания, а через операцию, через действие. Но кто дает ребенку образец этого действия? Кто вводит его в мир символов? Взрослый! Культура! Социум не катализатор — он источник! Дискуссия разгорелась. К ней подключились другие участники — бельгиец Мерсо, немка Шарлотта Бюлер, кто-то еще. Спор распался на несколько ветвей: о природе символа, о границах биологического и социального, о методах верификации. Выготский говорил много, горячо, размахивая руками и забывая о регламенте. Пиаже отвечал сдержанно, но каждый его ответ был точен и отточен. Зал разделился: одни сочувствовали молодому советскому психологу, другие скептически качали головами. Когда заседание закончилось, к Выготскому подошли несколько человек — поздравить, обменяться адресами, задать вопросы. Он отвечал рассеянно, глядя поверх голов. Ему нужно было найти Пиаже. Он настиг его в коридоре, у высокого окна, выходящего во внутренний двор Сорбонны. Тот стоял один, снимая мантию, и вид у него был усталый. — Я, кажется, испортил вам доклад, — сказал Выготский, подходя. Пиаже обернулся. Усталость на его лице смешалась с чем-то иным — не то досадой, не то весельем. — Испортили? — переспросил он. — Нет. Вы сделали его интересным. До вашего выступления все дремали. После — проснулись. Правда, половина зала теперь считает меня ретроградом, а половина — вас большевистским агитатором. Но это, пожалуй, справедливо. — Я не хотел... — Хотели. — Пиаже впервые за весь день улыбнулся. — И правильно сделали. Наука — не место для вежливости. Хотя, признаюсь, выслушивать критику от человека, которого я считаю другом, — это особое испытание. Слово «друг» прозвучало неожиданно. Выготский не был уверен, что Пиаже употребил его в том смысле, который принято вкладывать в это слово. Может быть, он просто хотел смягчить ситуацию. А может быть — и от этой мысли у него что-то дрогнуло в груди — он действительно так думал. — Я ваш друг, — ответил он медленно, пробуя фразу на вкус. — Но это не значит, что я перестану с вами спорить. — Надеюсь. Иначе я перестану вас уважать. Они постояли еще немного у окна. Внизу, во дворе, студенты играли в мяч. Солнце клонилось к закату, золотя старые камни Сорбонны. Где-то далеко, над крышами Парижа, плыл колокольный звон. — Сегодня вечером, — сказал Пиаже, нарушая молчание, — организаторы устраивают прием. Будут все участники. Шампанское, petits fours, скучные речи. Я обязан там быть. И вы тоже. — Я не любитель приемов. — Я тоже. Поэтому предлагаю: отбываем повинность, а потом сбегаем. Здесь недалеко есть кафе на рю Сены. Там подают кальвадос и не задают вопросов. — Сбегаем? — переспросил Выготский с иронией. — Профессор Пиаже предлагает мне сбежать с официального приема? — Профессор Пиаже, — ответил тот, надевая шляпу, — предлагает профессору Выготскому продолжить спор в обстановке, располагающей к искренности. А искренность и шампанское, как известно, плохо совместимы. *** Прием проходил в галерее Сорбонны — длинной зале с лепными потолками и портретами великих картезианцев на стенах. Выготский, стоя с бокалом в руке, чувствовал себя неуютно. Он не умел вести светские беседы, не знал, куда девать руки, и постоянно ловил себя на том, что ищет глазами Пиаже. Тот, напротив, двигался в толпе коллег с грацией человека, привыкшего к академическим ритуалам, — обменивался рукопожатиями, выслушивал комплименты, кивал в нужных местах. Но время от времени и он бросал взгляд в сторону Выготского, и в этом взгляде читался немой вопрос: «Скоро?» Через час, когда речи были произнесены, а шампанское выпито, они, как двое заговорщиков, по очереди выскользнули из галереи. Встретились на улице, у черного хода. Вечерний Париж встретил их огнями витрин, гулом автомобильных клаксонов и той особенной, чуть влажной прохладой, какая бывает только в апреле. — Вы не представляете, — сказал Пиаже, беря его под локоть с той естественной непринужденностью, которая дается лишь долгим знакомством, — как я устал от этих людей. Все они хотят одного: услышать от меня подтверждение собственным мыслям. И никто — никто! — не хочет спорить. — Бедный вы, бедный, — усмехнулся Выготский. — Приходится терпеть общество единственного человека в Европе, который с вами не согласен. — Именно поэтому я его и терплю, — парировал Пиаже. — Идемте. Кальвадос ждет. Они свернули в переулок и растворились в парижской ночи.