Предисловие

Кафе называлось «Le Petit Tabac» и располагалось в подвальчике старого дома на набережной Сены. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по стертым каменным ступеням, миновать тяжелую дубовую дверь и оказаться в низком, прокуренном зале, где пахло яблочным спиртом, мокрой шерстью и теми разговорами, что ведутся только после полуночи. Посетителей было немного: пара художников в беретах, споривших в углу о кубизме, старик с потухшей трубкой, читавший «Фигаро», да консьержка из соседнего дома, молча потягивавшая красное вино. Пиаже выбрал столик у окна, выходившего на темную воду Сены. За мутным стеклом дрожали отражения фонарей, и казалось, что они сидят не в кафе, а прямо над рекой, подвешенные между ночным небом и его опрокинутым двойником. Кальвадос принесли в пузатом графине. Две рюмки, тарелка с сухим печеньем, свеча в зеленой бутылке. Пиаже разлил спиртное — экономно, ровно по половине, без суеты, но и без той нарочитой церемонности, с какой он обычно обращался с вещами. — Ну-с, — произнес он, поднимая рюмку, — за наше публичное противостояние. Оно удалось на славу. Теперь пол-Европы будет обсуждать не мой доклад, а ваше возражение. — Не преувеличивайте, — Выготский принял рюмку. Кальвадос обжег горло и провалился внутрь теплой волной. — Пол-Европы обсуждает Версальский договор и курс франка. Мы с вами — маргиналы. Два чудака, которые спорят о детском лепете в то время, как мир перестраивается. — Мир перестраивается всегда, — возразил Пиаже. — Империи падают, валюты рушатся, политики врут. А ребенок, знаете ли, продолжает задавать вопросы. И ошибаться. И проходить свои стадии. В этом есть что-то утешительное. Что-то незыблемое. Он отпил глоток и замолчал, глядя на свечу. Пламя колебалось, тени плясали по его лицу. Выготский смотрел на него и думал о том, как странно устроено восприятие. Весь день он видел Пиаже публичного — блестящего, уверенного, застегнутого на все пуговицы. Теперь же перед ним сидел другой человек. Уставший. Чуть расслабленный от спиртного. И в этой расслабленности было что-то, что трогало его сильнее, чем самый искусный аргумент. — О чем вы думаете? — спросил Пиаже, перехватив его взгляд. — О том, что я не знаю вас, — честно ответил Выготский. — Я знаю вашу теорию. Знаю ваш метод. Знаю, как вы спорите, как вы пишете, как вы держите мелок у доски. Но я не знаю вас. Пиаже усмехнулся. Усмешка вышла кривоватой, словно он хотел отшутиться, но передумал. — А что бы вы хотели узнать? — Все, — вырвалось у Выготского раньше, чем он успел подумать. Он тут же смутился, отвел глаза, сделал вид, что изучает этикетку на графине. — Простите. Глупость сказал. — Нет, — тихо ответил Пиаже. — Не глупость. Просто вопрос, на который у меня нет готового ответа. Я не привык говорить о себе. Я привык, что обо мне говорят мои работы. Этого достаточно? — Мне — нет. Пауза. Где-то за стеной, над Сеной, прогудел речной трамвай. Пиаже отставил рюмку, сложил руки на столе, как примерный ученик, и заговорил. Медленно, подбирая слова, словно перебирая четки. — Мой отец был историком. Он изучал средневековую Швейцарию и писал монографию о городских хартиях, которую никто не прочел. Когда я увлекся моллюсками, он был разочарован. Он говорил: «Жан, история человечества — в архивах, а не в прудах». Когда я увлекся детьми, он сказал: «Это ненадолго». Он умер, так и не поняв, чем я занимаюсь. — Мой отец умер, когда мне было пятнадцать, — отозвался Выготский. — Он был банковским служащим. Я мало его помню. Но помню, как он однажды принес мне книгу — «Происхождение видов» Дарвина. Сказал: «Читай. Это единственная книга, которую стоит прочесть». Кажется, он сам ее не читал. Но угадал. — Отцы, — задумчиво произнес Пиаже. — Мы всегда спорим с ними. Даже когда их уже нет. Вы спорите со своим? — Наверное. Но я не знаю, что бы он сказал о моей работе. Может быть, одобрил бы. Может быть, нет. Теперь уже не узнаю. Свеча на столе затрещала. Пиаже подлил кальвадосу — теперь уже не в рюмки, а в пузатые снифтеры, которые принес официант, сменив посуду. Жест его был заботлив, почти домашнен. — Знаете, что я понял за эти полтора года? — спросил он, глядя, как яблочный спирт растекается по стеклу янтарной лужицей. — Мы с вами оба сироты. Вы — в прямом смысле. Я — в переносном. Моя мать жива, но мы никогда не были близки. У меня нет семьи. Нет детей. Есть только работа. И коллеги, которые боятся мне возражать. И ученики, которые ловят каждое слово, но не слышат смысла. И письма от вас — единственное, что заставляет меня думать, что я еще не закостенел. Он поднял глаза. Взгляд его был серьезен, почти исповедален. — Я не умею говорить такие вещи, — добавил он. — Я вообще не умею говорить о личном. Но вы спросили. И этот кальвадос. И этот город. И то, что вы сидите напротив и смотрите на меня так, словно я — не монография, а человек. Выготский почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от жалости — от узнавания. Он тоже был сиротой. Тоже был одинок. Тоже прятал это одиночество за стопками книг, за лекциями, за спорами до хрипоты. И вот теперь напротив него сидел человек, который, кажется, понимал это без слов. — Я не знал, — сказал он глухо. — Вы всегда казались мне таким... цельным. Завершенным. Как ваша теория. — Теория — это фасад, — ответил Пиаже. — За ним — черновые леса. Сомнения. Бессонница. И иногда, знаете ли, постыдное чувство, что ты всю жизнь изучаешь детей, потому что сам так и не вырос. Потому что тот мальчик с раковиной на невшательском берегу никуда не делся. Он просто спрятался. — И выходит по ночам? — Да. И задает вопросы. И не находит ответов. Они замолчали. Тишина была долгой, но не тягостной. Так молчат люди, которым не нужно заполнять паузы пустыми словами. За окном, над Сеной, занимался рассвет. Сначала серый, потом розовый, потом золотой. Свеча в бутылке догорела и погасла. Кальвадос был допит. — Уже утро, — сказал Пиаже. В его голосе слышалось сожаление. — Уже утро, — эхом отозвался Выготский. Они вышли из кафе. Набережная была пустынна. Город еще спал, и в его сне не было места двум ученым, которые стояли у парапета и смотрели, как солнце поднимается над шпилями Нотр-Дам. — Сегодня ваш доклад, — напомнил Пиаже. — Вы готовы? — Готов. — Тогда идите спать. Хотя бы пару часов. Я не прощу себе, если вы провалитесь из-за того, что я замучил вас ночными разговорами. — Я не провалюсь, — усмехнулся Выготский. — Я слишком зол на вас, чтобы провалиться. Пиаже повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то — нежность? благодарность? Выготский не успел разобрать. — Вот и славно, — произнес тот негромко. — Тогда до утра. То есть до заседания. В амфитеатре. В девять. — В девять, — кивнул Выготский. Они разошлись. Пиаже — в сторону рю Расин, к своему отелю. Выготский — на рю Сен-Жак, к своему пансиону. Каждый уносил с собой этот странный ночной разговор, еще не зная, что он изменил между ними. И что именно изменил. И изменил ли что-нибудь вообще. Париж просыпался. Дворники подметали мостовые. Булочники открывали ставни. Где-то звенел первый трамвай. И только Сена, равнодушная ко всему, несла свои серые воды к морю, отражая небо, которое в этот час было цвета разбавленного молока.