Предисловие

Он почти не спал. Вернувшись в пансион на рю Сен-Жак, Выготский снял пиджак, умылся ледяной водой и лег поверх покрывала, не раздеваясь. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Пиаже — такое, каким оно было там, в прокуренном подвальчике: усталое, расслабленное алкоголем, лишенное обычной брони. И слова его еще звучали в ушах: «Тот мальчик с раковиной никуда не делся. Он просто спрятался». Он перевернулся на бок, сжал веки, заставил себя думать о докладе. Тезисы. Аргументы. Контр-аргументы. «Проблема культурного развития ребенка». Зона ближайшего развития. Интер- и интрапсихическое. Он повторял про себя французские формулировки, отшлифованные за месяцы подготовки. Но мысли то и дело соскальзывали в другое русло — к тому, кто будет сидеть в зале и слушать. В половине восьмого он поднялся. Голова была тяжелой, но ясной. Он оделся с особой тщательностью, словно готовился не к научному докладу, а к чему-то более значительному. Или, вернее, к чему-то, в чем не хотел признаваться даже себе. *** Амфитеатр Сорбонны был заполнен так же плотно, как и накануне. Но теперь, стоя за кафедрой и глядя в faces обращенных к нему людей, Выготский чувствовал не страх, а странный, почти лихорадочный подъем. Он начал говорить — сначала медленно, тщательно выговаривая французские слова, затем все быстрее, все горячее, забывая о конспекте, о регламенте, о том, что перед ним сидят светила европейской науки. Он говорил о том, что развитие не есть созревание. Что высшие психические функции рождаются не изнутри, а между людьми. Что мысль — это интериоризованный диалог. Что ребенок, который говорит сам с собой, решая задачу, не просто «аккомпанирует» своему действию — он строит мост от внешнего к внутреннему, от социального к индивидуальному. Пиаже сидел в первом ряду. Выготский видел его краем глаза, но не позволял себе смотреть прямо. Он знал: если встретится с ним взглядом — собьется. Потому что этот взгляд был единственным, который имел значение. Все остальные — вежливое любопытство, скепсис, одобрение — были фоном. Он один был адресатом. Когда доклад закончился и зал взорвался аплодисментами — сдержанными, как и полагается в академической среде, — Выготский наконец позволил себе посмотреть. Пиаже не аплодировал. Он сидел, чуть подавшись вперед, и смотрел на него с выражением, которое трудно было расшифровать. Не согласие. Не несогласие. Что-то третье. Что-то, чему Выготский еще не знал названия. *** Дискуссия была бурной. Немецкий профессор из Берлина обвинил его в вульгарном социологизме. Дама из Кембриджа усомнилась в валидности его экспериментов. Кто-то спросил о реплицируемости результатов. Выготский отвечал — резко, уверенно, не уступая ни в одном пункте. Он чувствовал себя гладиатором на арене, и это чувство было пьянящим. Когда заседание закрыли, к нему подошли сразу несколько человек. Обступили. Поздравляли. Приглашали в Лондон, в Берлин, в Вену. Он отвечал машинально, глядя поверх голов. Пиаже в зале уже не было. Он нашел его снова в коридоре. На том же месте, что и вчера. У высокого окна, выходящего во двор. — Ну? — спросил он, подходя. — Вы молчали весь диспут. Это на вас не похоже. Пиаже обернулся. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но в глазах стояло то самое, третье, чему еще не было названия. — Я молчал, — ответил он негромко, — потому что не хотел говорить банальностей. А все, что приходило мне в голову, было либо банальностью, либо... — он запнулся, подбирая слово, — ...либо тем, что не годится для публичного обсуждения. — Например? — Например, то, что вы сейчас стояли там, на кафедре, и выглядели так, словно вся ваша жизнь вела вас к этому моменту. И что я, глядя на вас, вдруг понял: вот человек, который верит. Не в свою теорию — в саму возможность что-то изменить. Вы верите, что ребенка можно сделать лучше. Я никогда в это не верил. Я верил, что его можно только понять. И от этого открытия мне стало... — он снова запнулся, — ...не по себе. Выготский молчал. Он не знал, что ответить. Комплимент это был или упрек? — Пойдемте, — сказал он наконец. — Здесь душно. Они вышли во двор Сорбонны. Солнце стояло высоко, заливая светом старые камни и молодую листву платанов. Студенты, сидевшие на скамейках с книгами, провожали их любопытными взглядами. Двое солидных господ, один в черной мантии, другой в неуклюжем пиджаке, шли через двор медленно, почти торжественно, и молчали. Остановились у фонтана. Вода била из каменной чаши, разбиваясь на тысячи брызг, в которых дрожала радуга. — Знаете, что я подумал сегодня ночью? — вдруг произнес Выготский, глядя на воду. — Что? — Что я завидую вам. Пиаже поднял брови. Такого признания он явно не ожидал. — Чему именно? — Вашей способности сомневаться. Вы можете позволить себе роскошь пересматривать, уточнять, возвращаться. А я не могу. Я должен знать наверняка. Потому что от того, что я скажу, зависит, как будут учить детей. Понимаете? Я не могу написать: «Возможно, эгоцентрическая речь интериоризируется». Я должен написать: «Она интериоризируется, и вот доказательства». Иначе меня не услышат. Или, хуже того, услышат и скажут: «Этот человек сам не знает, во что верит». — Это тяжелая ноша, — серьезно ответил Пиаже. — Нести уверенность за всех. — Тяжелая. Но я ее выбрал. Они постояли еще немного. Затем Пиаже, словно решившись на что-то, коснулся его руки — легко, почти случайно, чуть выше запястья. Прикосновение длилось секунду, не больше, но Выготский почувствовал его кожей даже сквозь рукав пиджака. — Вы хороший человек, Лев Семенович, — сказал Пиаже, и в его голосе прозвенело что-то, чего Выготский никогда прежде не слышал. — Хороший и опасный. Вы заставляете меня хотеть того, чего я никогда не хотел. — Чего же? — спросил он, не поднимая глаз. — Чтобы кто-то смотрел на меня так, как вы смотрите на своих испытуемых. С верой в то, что я могу стать лучше. Он убрал руку. Момент прошел. Но эхо его осталось — дрожало в воздухе, как та радуга над фонтаном. — Завтра я уезжаю, — сказал Выготский. — Я знаю. В Москву? — Да. Поезд в девять утра. — Тогда сегодня вечером... — начал Пиаже и не договорил. — Да? — Ничего. Просто — сегодня вечером не прощаемся. Прощания — дурная примета. — А что же? — Просто посидим где-нибудь. Без кальвадоса. Без споров. Просто посидим. — Просто посидим, — повторил Выготский. Где-то над Сорбонной пробили часы. День клонился к вечеру. И оба знали, что этот вечер будет последним. И оба не хотели об этом говорить. *** Вечер они провели в том же «Le Petit Tabac». Сидели у окна, смотрели на Сену, молчали больше, чем говорили. Выготский заказал чай — крепкий, черный, без сахара. Пиаже — минеральную воду. Разговор шел ни о чем и обо всем: о Париже, о Москве, о том, что невшательские раковины, оказывается, можно найти и в Сене, если знать места. Около полуночи Пиаже подозвал официанта и расплатился. Они вышли на набережную. Ночь была теплой, почти летней. Где-то играл аккордеон. — Вот, — сказал Пиаже, доставая из внутреннего кармана небольшую коробочку. — Это вам. На память. Не открывайте сейчас. Откроете в поезде. Выготский взял коробочку. Она была легкой, почти невесомой. Он хотел что-то сказать — поблагодарить, может быть, или пошутить, — но слова застряли в горле. — Я напишу вам, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответил Пиаже. — Я буду ждать.Они пожали друг другу руки. Простое, мужское, крепкое рукопожатие. Но в этот раз оно длилось чуть дольше, чем принято. И пальцы Пиаже, сухие и теплые, чуть заметно дрогнули, прежде чем разжаться. — До свидания, Лев Семенович. — До свидания, Жан. Он пошел по набережной в сторону своего пансиона. Обернулся один раз. Пиаже стоял у фонаря и смотрел ему вслед. Не махал. Просто стоял и смотрел. *** В поезде, когда состав отошел от Лионского вокзала и Париж начал таять за окном, растворяясь в утренней дымке, Выготский открыл коробочку. Внутри, на бархатной подушечке, лежала раковина. Маленькая, хрупкая, с перламутровым отливом. Limnaea stagnalis. Обычный прудовик. Та самая, которую семилетний Жан нашел когда-то на берегу Невшательского озера и поливал из лейки, веря, что она вырастет. К горлу подступил ком. Он отложил коробочку, отвернулся к окну и долго смотрел на проплывающие мимо поля. Поезд уносил его на восток. Впереди была Москва — с ее снегом, ее стройками, ее детьми. А позади оставался Париж. И человек, который стоял под фонарем на набережной Сены и смотрел вслед. Выготский достал из портфеля лист бумаги и начал писать. Не предисловие. Не доклад. Письмо. Первое письмо из Москвы в Женеву. Он еще не знал, о чем оно будет. Знал только, что оно будет длинным. И что ответа он будет ждать с тем особым, тревожным, еще не изведанным чувством, которое поселилось в нем этой парижской весной.