Предисловие

Конференция проходила во 2-м МГУ, в старом здании на Пироговке, где аудитории еще хранили запах дореволюционного воска и аммиака. Участников набралось около полусотни — педологи, психологи, врачи, несколько наркомпросовских чиновников с блокнотами, в которых они ничего не писали, но чье присутствие придавало мероприятию оттенок государственной важности. Пиаже, единственный иностранный гость, сидел в президиуме. Выготский — в первом ряду, как и обещал. Доклад Пиаже назывался «Генезис логических операций: пересмотр некоторых положений». Выготский, слушая его, чувствовал странную двойственность. С одной стороны, он слышал знакомые тезисы — те же, что в Париже год назад. С другой — что-то изменилось. Пиаже стал осторожнее в формулировках. Чаще употреблял слова «возможно» и «предположительно». И, что поразило Выготского больше всего, дважды сослался на «исследования советских коллег», имея в виду его собственную лабораторию. Это был жест — публичный, почти политический. В зале, где сидели люди, от которых зависело финансирование и судьба педологии, такая ссылка дорогого стоила. Когда доклад закончился и началась дискуссия, Выготский взял слово. Он говорил недолго — минут семь, не больше. Но каждое слово было выверено. Он не спорил. Он — достраивал. Брал тезис Пиаже и разворачивал его в ту сторону, которую сам считал верной. Это была не критика. Это была попытка сшить две теории в одну — так, как он давно мечтал это сделать. Пиаже слушал, чуть наклонив голову. Когда Выготский закончил, он не стал отвечать сразу. Выдержал паузу. Затем произнес: — Если бы я мог начать свою работу заново, я бы, вероятно, начал ее с того, о чем сейчас говорил Лев Семенович. Но я начал иначе. И теперь моя задача — не перечеркнуть сделанное, а понять, как оно соотносится с тем, что делает он. Это нелегко. Но это необходимо. Чиновники переглянулись. Профессор из Ленинграда что-то черкнул в блокноте. Аспирантка Выготского, сидевшая в углу, расплылась в улыбке. Это была победа — не над Пиаже, а вместе с ним. *** Вечером они сидели в кабинете Выготского на Погодинской. Кабинет был мал и тесен, заставлен книгами до самого потолка. На столе громоздились рукописи, протоколы, диаграммы. В углу, на специальной подставке, стояла та самая раковина — подарок из Парижа. Пиаже заметил ее сразу, едва войдя, но ничего не сказал. Только взгляд его задержался на ней чуть дольше обычного. — Вот здесь я работаю, — сказал Выготский, обводя комнату рукой. — Не Сорбонна, конечно. — Здесь лучше, — ответил Пиаже. — В Сорбонне пахнет пылью и тщеславием. Здесь пахнет делом. Он сел на предложенный стул, расстегнул пиджак. Выготский достал из ящика стола папку. — Я хочу показать вам кое-что, — сказал он. — То, о чем мы спорили в Женеве три года назад. Помните наш эксперимент с Люсьеном? С колбаской из теста? — Помню. — Мы повторили его здесь, но с модификацией. Я ввел в ситуацию второго ребенка. Не просто наблюдателя — партнера. Они решали задачу вдвоем. И знаете, что получилось? Пиаже подался вперед. Глаза его загорелись тем особым, цепким огнем, который Выготский знал и любил. — Что? — В паре дети давали правильный ответ в два раза чаще, чем поодиночке. Причем после совместного решения тот ребенок, который ошибался, начинал давать правильный ответ и самостоятельно. Понимаете? Спор с ровесником сделал то, чего не мог сделать взрослый с его авторитетом. Зона ближайшего развития — это не только взрослый и ребенок. Это еще и ребенок с ребенком. Пиаже взял протоколы, углубился в чтение. Выготский наблюдал за ним. Тишина в кабинете нарушалась только тиканьем старых часов на стене да шелестом перелистываемых страниц. — Это сильно, — произнес наконец Пиаже, откладывая бумаги. — Это действительно сильно. Вы показали, что социальное взаимодействие — не просто катализатор. Оно меняет структуру. — Вы готовы это признать? — Я готов это обдумывать. — Он усмехнулся. — Не торопите меня, Лев Семенович. Я швейцарец. У нас даже революции происходят медленно. — У нас они происходят быстро, — ответил Выготский. — Но последствия разгребаем десятилетиями. Они помолчали. За окном, в московской темноте, проехал трамвай — его дуга высекла из провода синюю искру. — Можно вопрос? — вдруг спросил Пиаже. — Конечно. — В Париже, когда мы сидели в том кафе, вы сказали, что я нужен вам. Не как учитель. Не как критик. Вы сказали: «Как — не знаю, как назвать». Вы нашли название? Выготский отвел глаза. Вопрос застал его врасплох — не содержанием, но прямотой. Он привык, что Пиаже говорит обиняками, полутонами, через цитаты. А тут — в лоб. — Не нашел, — ответил он честно. — Пытался. Думал. Ни одно слово не подходит. «Друг» — слишком мало. «Коллега» — слишком сухо. «Оппонент» — только часть правды. Я не знаю слова, которое вместило бы все. — А если попробовать без слова? — тихо спросил Пиаже. — Как это? — Просто. Быть. Без названия. Он смотрел на Выготского в упор. В его светлых глазах стояло выражение, какого Лев Семенович не видел прежде: открытое, почти беззащитное. Так смотрят люди, которые сделали шаг и теперь ждут — ответят ли им тем же. — Быть, — повторил Выготский. — Это я могу. Он вдруг протянул руку — медленно, неуверенно — и положил ее поверх руки Пиаже, лежавшей на стопке протоколов. Ладонь к ладони. Тепло к теплу. Пиаже не отстранился. Напротив — его пальцы чуть заметно дрогнули и остались на месте. Никто не произнес ни слова. Часы на стене пробили десять. — Мне пора в гостиницу, — сказал Пиаже, но не двинулся с места. — Да, — сказал Выготский, но не убрал руку. Они просидели так еще с минуту. Затем Пиаже медленно, почти нехотя поднялся. Выготский встал тоже. В маленьком кабинете им было тесно; они стояли ближе друг к другу, чем того требовали обстоятельства, и не отходили. — Завтра у меня свободный день, — сказал Пиаже, поправляя пиджак. — Конференция заканчивается послезавтра. Вы обещали показать мне вашу лабораторию с детьми. И еще — обещали «Броненосца Потемкина». — Все в силе. Завтра с утра — лаборатория. Вечером — кино. — Тогда до завтра. — До завтра. Пиаже взял саквояж, шагнул к двери и вдруг остановился. Обернулся. Его лицо было в тени, но голос прозвучал ясно и ровно: — То, что вы сказали о слове, которого нет... Я тоже его не нашел. Но я перестал искать. Мне кажется, иногда отсутствие слова говорит больше, чем его наличие. Он вышел. Дверь затворилась. Выготский остался один в кабинете, среди книг и протоколов. Он подошел к столу, взял раковину — ту самую, из Парижа — и долго держал ее в ладони. Маленькая. Хрупкая. С перламутровым отливом. Та самая, которую семилетний Жан нашел на берегу озера и поливал из лейки, веря, что она вырастет. Теперь она лежала здесь. В Москве. На его столе. И он понимал, что это значит больше, чем любое слово. *** На следующий день они работали в лаборатории. Пиаже сидел за стеклом Гезелла — тем самым, за которым когда-то, в Женеве, сидел Выготский, — и наблюдал, как московские дети решают задачи. Выготский вел клиническую беседу — не так, как это делал Пиаже, а по-своему: с открытыми вопросами, с паузами, с провокациями на спор. После каждого сеанса они обсуждали увиденное, и каждый раз обсуждение перерастало в спор, а спор — в набросок новой гипотезы. К вечеру оба охрипли. Но были счастливы — той особой, чистой, почти детской радостью, которую дает только совместная работа равных. В кино они сидели в темном зале, плечом к плечу. «Броненосец Потемкин» гремел с экрана — лестница, коляска, разбитые очки. Пиаже смотрел молча, не отрываясь. Когда зажегся свет, он повернулся к Выготскому и сказал только одно слово: — Монтаж. — Что? — Ваш метод — это монтаж. Вы берете два разных факта и сталкиваете их так, что рождается третий смысл. Как у Эйзенштейна. Я никогда об этом не думал. Выготский хотел ответить, но не нашел слов. Он просто кивнул. Они вышли из кинотеатра в морозную московскую ночь, и снег скрипел у них под ногами, и где-то над Кремлем горели звезды. До отъезда Пиаже оставалось три дня.