Предисловие

Октябрь в Москве стоял холодный, ясный, звонкий. Листва на бульварах уже облетела, и деревья чернели на фоне бледного неба строгой графикой. В воздухе пахло первым морозцем, угольным дымом и сырой корой — тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом московской осени, который Выготский любил больше всего на свете. На Курском вокзале было людно. Он стоял на перроне, подняв воротник пальто, и высматривал в толпе прибывших знакомую фигуру. Сердце колотилось где-то у горла. Он не ожидал от себя такого волнения — в конце концов, они не виделись всего полтора года, и все это время переписывались регулярно. Но письма были одним. Встреча — совсем другим. Поезд из Берлина прибыл с опозданием на сорок минут. Когда состав наконец остановился и из вагонов хлынули пассажиры, Выготский сразу заметил его. Пиаже был в длинном темном пальто, в шляпе, с тем же неизменным кожаным саквояжем, что и в Париже. Он казался чуть более усталым, чем обычно — дорога есть дорога, — но держался прямо и глазами обшаривал перрон с тем особым, цепким вниманием, которое Выготский помнил по их первой встрече. — Жан! — окликнул он, подходя. Пиаже обернулся. Увидел его. И улыбнулся — той самой, медленной, сдержанной улыбкой, которая всегда казалась Выготскому адресованной ему одному. — Лев Семенович. Наконец-то. Они пожали руки. На этот раз — без той заминки, что была в Париже. Но и без спешки. Крепко, тепло, по-товарищески. — Как доехали? — Ужасно. Польская граница — три часа досмотра. У меня отобрали все конспекты для проверки. Вернули, но с пометками. Кажется, ваши пограничники решили, что я везу шпионские донесения. — А вы не везете? — усмехнулся Выготский. — Только одно. — Пиаже понизил голос. — Список вопросов, которые я намерен задать вам лично. Боюсь, этот груз не подлежит конфискации. Они вышли с вокзала на площадь. Извозчики кричали, трамваи звенели, автомобиль — редкий гость на московских улицах — просигналил клаксоном. Пиаже огляделся. В его глазах читался живой, почти детский интерес. — Так вот она какая, ваша Москва, — произнес он. — Я ожидал больше... сумеречности. А тут солнце. — Оно обманчиво, — ответил Выготский. — К вечеру похолодает. Идемте, я взял такси. Гостиница на Тверской. Вы, кажется, единственный участник конференции, которого поселили в отдельный номер. Остальные живут по двое. — Привилегия иностранца? — Привилегия мэтра, — поправил Выготский. — Я лично ходатайствовал перед оргкомитетом. Пиаже взглянул на него искоса, но ничего не сказал. *** Гостиница «Савой» на Тверской встретила их тяжелыми портьерами, зеркалами в золотых рамах и той особой, чуть пыльной роскошью, которая сохранилась здесь с дореволюционных времен. Номер Пиаже оказался на втором этаже, с окнами во двор. Тихий, небольшой, но уютный. На столе — ваза с яблоками и записка от оргкомитета. Пиаже снял пальто, повесил шляпу на крючок, огляделся. — У вас тут лучше, чем в парижском пансионе, — заметил он. — Старая школа. Здесь когда-то останавливались дипломаты. — Теперь — психологи. Прогресс налицо. Он сел на край кровати, расстегнул саквояж, достал папку с бумагами. Движения его были точны и экономны, но Выготский заметил легкую дрожь в пальцах. — Вы устали, — сказал он. — Я оставлю вас до вечера. Конференция завтра. Сегодня — никакой науки. — А что же? — Прогулка. Ужин. Разговоры. Все, что угодно, кроме психологии. Пиаже поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — не то удивление, не то благодарность. — Вы помните, что сказали мне в Париже? Что я не умею отдыхать. Что я всегда в работе. Что даже моллюсков я коллекционирую с систематической целью. — Помню. — Так вот. Сегодня я попробую. Попробую просто смотреть. Просто слушать. Просто быть здесь. С вами. Выготский кивнул. Ему вдруг показалось, что воздух в номере сгустился, стал теплее, плотнее. Или это просто работало отопление. *** Они гуляли по центру Москвы. Выготский вел своего гостя через Страстную площадь, мимо памятника Пушкину, по Тверскому бульвару, где еще шуршали под ногами последние опавшие листья. Он говорил — о городе, о его истории, о том, как изменилась Москва за последние десять лет. Пиаже слушал, задавал вопросы, иногда останавливался, чтобы рассмотреть церковь или старый особняк. — Удивительно, — сказал он, когда они вышли к Никитским воротам. — У вас все — крайности. То ампир, то конструктивизм. То золотые купола, то серые коробки. Никакой середины. — Середина — не русский путь, — усмехнулся Выготский. — Я заметил. Вы и в науке так же: или пан или пропал. Или все — социум, или все — биология. Середины не дано. — А вы — швейцарец. У вас все — компромисс. Даже горы у вас — не горы, а холмы. Даже озера — не моря. Пиаже рассмеялся. Смех у него был негромкий, чуть суховатый, но искренний. — Вы уязвили меня в самое сердце. Мое национальное самолюбие страдает. — Ничего. В Москве страдать некогда. Здесь надо действовать. Они шли дальше. Разговор перескакивал с темы на тему: архитектура, политика, слухи о новой войне, последние фильмы Эйзенштейна. Пиаже признался, что никогда не видел «Броненосца Потемкина». Выготский пообещал устроить просмотр. К вечеру, когда солнце село и город зажег свои скупые октябрьские огни, они оказались в небольшом ресторане на Арбате. Зал был полупустой. Играл патефон — кажется, Шопен. Подали борщ, котлеты, графин водки. — Вы знаете, — произнес Пиаже, глядя, как Выготский разливает водку по рюмкам, — я ведь никогда не был так далеко от дома. Женева, Париж, Лондон, Вена — это все Европа. А здесь — иной мир. — Страшно? — Нет. Странно. Я думал, будет страшнее. А оказалось... — он помолчал, подбирая слово, — ...тепло. — Это водка, — пошутил Выготский. — Нет. Не водка. — Пиаже поднял рюмку, посмотрел на свет. — Я не пьянею, Лев Семенович. Я вообще редко пьянею. Но от вашего города у меня кружится голова. То ли от воздуха, то ли от того, что я здесь — с вами. И это как-то... правильно. Не знаю, как объяснить. — Не надо объяснять, — тихо сказал Выготский. — Просто пейте. Они выпили. Помолчали. Патефон заиграл новую пластинку — что-то из русских романсов. — Завтра конференция, — сказал Пиаже, ставя рюмку. — Мой доклад — в десять утра. О новых данных по сохранению вещества. Я буду его читать, а думать буду только о том, что вы сидите в зале. — Это плохо? — Это... отвлекает. Но я не жалуюсь. Он поднял глаза. В полумраке ресторана они казались темнее, чем обычно. И мягче. И в них было то самое выражение, которое Выготский помнил по Парижу. Вопрос. Не заданный. Не произнесенный. Но стоящий между ними, как третий собеседник. — Я буду сидеть в первом ряду, — сказал он. — И аплодировать громче всех. — Даже если не согласитесь? — Особенно если не соглашусь. Они улыбнулись друг другу — без слов, без жестов, просто глазами. И этот безмолвный обмен был красноречивее любого тоста. *** Поздним вечером Выготский проводил Пиаже до гостиницы. Они стояли у подъезда «Савоя». Ночной воздух был колючим, с неба сыпалась первая, еще робкая крупа — не то снег, не то дождь. — Завтра, — сказал Пиаже, поднимая воротник пальто. — Завтра, — эхом отозвался Выготский. — Спокойной ночи, мой друг. — Спокойной ночи, Жан. Он подождал, пока тяжелая дверь гостиницы закроется за гостем. Затем медленно пошел по Тверской в сторону Погодинской. Снежинки таяли на лице. В голове шумело — не от водки, от чего-то иного. Он думал о завтрашнем дне. О докладе. О том, как будет сидеть в первом ряду и смотреть на человека, который за полтора года стал ему ближе многих московских коллег. Что-то сдвинулось между ними. Что-то неуловимое, чему он все еще не мог подобрать имени. Но он знал одно: завтра они снова увидятся. И послезавтра. И всю неделю, пока будет длиться конференция. А потом — он надеялся — еще и после. Потому что отпускать этого человека обратно в Женеву, в его тихий кабинет, в его царство моллюсков и протоколов, ему хотелось все меньше и меньше. Он ускорил шаг. Снег усиливался. Москва засыпала, укрываясь белым одеялом. И где-то в номере на втором этаже «Савоя» человек, ради которого он жил последние полтора года ожидания, вероятно, тоже не спал. И тоже думал о нем. До завтра оставалось несколько часов.