Предисловие

На третий день после конференции Москва наконец показала свой характер. С утра повалил снег — густой, тяжелый, не тот женевский пух, что тает, едва коснувшись земли, а настоящий, русский, который ложится на карнизы и тротуары всерьез и надолго. К полудню город побелел. Купола Страстного монастыря, еще вчера золотившиеся на скупом октябрьском солнце, теперь напоминали сахарные головы. Извозчики кутались в тулупы. Трамваи ползли медленнее обычного, вызванивая на поворотах особенно жалобно. Пиаже стоял у окна своего номера в «Савое» и смотрел на эту метаморфозу. Он был без пиджака, в одной рубашке, с расстегнутым воротом — непривычно домашний, незащищенный. Выготский, пришедший за ним в условленный час, застал его именно в этой позе: руки в карманах брюк, плечи чуть опущены, голова слегка наклонена к стеклу. Он не обернулся на звук открывшейся двери, только произнес негромко: — У вас тут все — крайности. Вчера было солнце. Сегодня — снег. Никакой середины. — Я же говорил, — ответил Выготский, стряхивая снег с шапки. — Середина — не русский путь. — Да, но одно дело — слышать, другое — видеть. — Пиаже наконец обернулся. — Я всю ночь думал о нашем вчерашнем разговоре. О детях, которые решают задачи в паре. О том, что вы называете зоной ближайшего развития. И знаете, что мне пришло в голову? — Что? — Что я, кажется, сам нахожусь в этой зоне. Прямо сейчас. И мой партнер — вы. Он произнес это без улыбки, без иронии, с той особой серьезностью, которая появлялась у него в моменты настоящей intellectual honesty — интеллектуальной честности, когда спадали все маски и оставался только исследователь перед лицом факта. Выготский не нашелся с ответом сразу. Он повесил пальто на спинку стула, прошел к столу, где стояла все та же ваза с яблоками — теперь уже чуть увядшими, — и, взяв одно, принялся вертеть его в руках. — Если это так, — сказал он наконец, — то я должен вас чему-то научить. А я не знаю чему. Вы старше. Вы известнее. Вы написали книги, которые я читал как откровение, еще когда сидел в провинциальном Гомеле и не мечтал о Женеве. — Возраст и известность — не аргументы, — возразил Пиаже, отходя от окна и опускаясь в кресло. — Ребенок может научить взрослого. Испытуемый — экспериментатора. Все зависит от того, кто в какой точке развития находится. И в каком направлении движется. — И куда же, по-вашему, движусь я? — К тому, чтобы стать тем, кем вы уже являетесь, но еще не осознали этого. — Пиаже взял паузу, потер переносицу — жест, который Выготский знал уже как признак глубокой внутренней работы. — Вы — строитель. Вы возводите здание новой психологии. Но вы все время оглядываетесь на меня, на Фрейда, на Павлова, словно ждете разрешения. А вам не нужно разрешение. Вы уже имеете право. В номере повисла тишина — та особенная, московская, когда за окном падает снег и кажется, что весь мир замер в безмолвном ожидании. Выготский отложил яблоко, сел на подоконник, сложил руки на груди. — Знаете, что самое трудное? — спросил он. — Не спорить с вами. Не доказывать свою правоту. Самое трудное — принять то, что вы сейчас сказали. Потому что если я это приму, мне придется отвечать. За каждое слово. За каждую гипотезу. За каждую судьбу. Вы, Жан, можете позволить себе ошибиться — и это останется в рамках научной дискуссии. А я не могу. Потому что здесь, — он обвел рукой воображаемое пространство за окном, — здесь мои гипотезы становятся инструкциями. По ним учат детей. По ним судят о норме и патологии. Если я ошибусь — ошибаться будут тысячи. — Это тяжелая ноша, — сказал Пиаже. — Но вы сами ее выбрали. — Да. И я не жалуюсь. Я только объясняю, почему я все время оглядываюсь. Мне нужен кто-то, кто скажет: «Лев, здесь ты не прав». Не из зависти, не из конкуренции, а потому что это правда. Мне нужен кто-то, кто видит мои слепые пятна. И этот кто-то — вы. Пиаже поднялся с кресла. Подошел к окну, встал рядом. Они смотрели на снег — двое немолодых уже мужчин, один в расстегнутой рубашке, другой в потертом пиджаке, разделенные судьбами, культурами, языками, но соединенные чем-то, что не имело названия ни на одном из этих языков. — Я не знаю, сколько еще мы сможем вот так, — произнес Пиаже. — Я не знаю, когда мы увидимся снова. Может быть, через год. Может быть, через пять. Может быть, никогда — если политика решит иначе. — Не говорите так. — Я должен это сказать. Потому что я хочу, чтобы вы знали. — Он повернулся к Выготскому, и тот увидел в его глазах то, чего не видел никогда прежде: не страх, не печаль, а какую-то глубокую, почти торжественную серьезность. — Все эти годы, с того самого дня, когда я получил ваше первое письмо, я живу с ощущением, что обрел нечто исключительное. Я не говорю «друга» — это слово слишком часто употребляют всуе. Я говорю — собеседника. Того единственного, перед кем не нужно притворяться более умным, более знающим, более уверенным, чем ты есть на самом деле. Вы дали мне это. И я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось дальше, это останется со мной. Выготский слушал, и каждое слово ложилось куда-то глубоко, дальше слуха, дальше рассудка — туда, где еще не было слов, а было только смутное, горячее, неоформленное чувство, похожее на боль и радость одновременно. — Я не умею говорить такие вещи, — ответил он, и голос его дрогнул — едва заметно, но дрогнул. — Не научился. Всю жизнь я говорю о других — о детях, о развитии, о функциях. О себе — никогда. Но сейчас я попробую. — Он перевел дыхание. — Когда я вернулся из Женевы, я не мог работать. Я садился за стол и думал: а что сказал бы Жан? Я писал статью и спорил с вами мысленно. Вы стали частью того, как я думаю. Не частью моей теории — частью моего мышления. Вы встроены в него теперь навсегда. Они стояли лицом к лицу. Снег за окном все падал, укутывая Москву в белое безмолвие. Где-то внизу, на Тверской, прогрохотал трамвай. В номере было тихо. — Завтра я уезжаю, — сказал Пиаже. — Я помню. — У меня к вам просьба. — Какая? — Не провожайте меня на вокзал. Давайте попрощаемся сегодня. Здесь. Сейчас. Выготский хотел возразить — и не смог. Он понимал. Вокзал — это суета, носильщики, расписание, чужие глаза. А здесь — только они двое. И снег за окном. И тишина. — Хорошо, — сказал он. — Попрощаемся сейчас. Пиаже протянул руку. Выготский пожал ее. Рукопожатие вышло долгим — дольше, чем позволял этикет, дольше, чем позволяла простая дружба. А потом Пиаже вдруг сделал то, чего Выготский не ожидал. Он взял его руку в свои ладони — обеими — и поднес к губам. Легко, почти невесомо, коснулся костяшек. Не поцелуй. Скорее — обещание. Или благословение. Или просто жест, который не нуждается в расшифровке. — До свидания, мой друг, — сказал он. — До свидания, Жан. Выготский вышел из номера. Спустился по лестнице. Прошел через вестибюль, где швейцар в ливрее дремал над газетой. Вышел на Тверскую. Снег ударил в лицо — колючий, мокрый, отрезвляющий. Он стоял на тротуаре, не двигаясь, и смотрел на окна второго этажа. За одним из них горел свет. Он не помнил, сколько простоял так. Минуту? Десять? Час? Потом свет в окне погас. Он повернулся и медленно пошел по Тверской в сторону Погодинской. Снег засыпал его следы. Где-то вдалеке, над притихшей Москвой, плыл колокольный звон — не то к вечерне, не то просто так, по московской привычке звонить в мороз. Он думал о том, что завтра в это же время поезд на Берлин будет уже далеко. Что письма снова станут единственным мостом. Что расстояние — не приговор, но испытание. И еще он думал о том, что человек, который только что поцеловал его руку, уезжает не просто в другую страну. Он уезжает в другой мир — мир, где нет Советов, нет наркомпросовских чиновников, нет этой особой, лихорадочной, изматывающей борьбы за каждый рубль и каждую строчку. И все же он сказал: «Это останется со мной». И Выготский верил ему. Дома он сел за стол, не зажигая лампы. Раковина из Парижа, подаренная два года назад, стояла на прежнем месте. Он взял ее в руки — маленькую, хрупкую, с перламутровым отливом. И вдруг, сам не зная зачем, поднес к губам. Не поцеловал. Просто прижал. Просто почувствовал холод перламутра на своих губах. Затем аккуратно поставил раковину обратно. Зажег лампу. Достал чистый лист бумаги. И начал писать — не письмо, нет, письмо он напишет завтра, когда поезд отойдет от перрона и расстояние снова станет реальностью. Он начал писать статью. О зоне ближайшего развития. О том, что развитие — это всегда встреча. Всегда диалог. И что подлинное развитие возможно только тогда, когда рядом есть другой. Не учитель. Не ученик. Просто — другой. Он писал до рассвета. За окном падал снег. Москва спала. А где-то в номере гостиницы «Савой» Жан Пиаже, вероятно, тоже не спал, глядя в потолок и думая о том же, о чем думал он сам. О том, что этот странный, невозможный, не имеющий названия мост между ними будет стоять. Вопреки расстоянию. Вопреки политике. Вопреки всему. Потому что они построили его вместе. Из слов. Из споров. Из молчания. Из того единственного, что не поддается классификации и не укладывается ни в одну теорию. Из человеческого тепла, которое не знает границ.