Предисловие

1928–1929 Поезд ушел на Берлин морозным утром, и Москва сомкнулась за ним, как вода за кормой. Выготский не поехал на вокзал — они условились об этом заранее, — но ровно в девять, когда состав должен был отойти от перрона, он стоял у окна в своем кабинете на Погодинской и смотрел на снег. Смотрел долго, пока стрелка на часах не переползла за четверть десятого. Потом сел за стол и начал писать. Не письмо — статью. О зоне ближайшего развития. О диалоге как основе мышления. О том, что подлинное развитие всегда требует присутствия другого. Он писал и чувствовал: каждое слово, которое ложится на бумагу, адресовано не абстрактному читателю. Оно адресовано тому, кто сейчас сидит в купе международного вагона и смотрит на проплывающие за окном подмосковные леса. Первое письмо от Пиаже пришло через две недели. Выготский вскрыл конверт, еще не читая, уже зная, что будет перечитывать его не раз и не два. *** Женева — Москва, ноябрь 1927 «Дорогой Лев Семенович! Пишу Вам из Женевы, куда я добрался без приключений, если не считать таможенного досмотра на польской границе, где у меня снова отобрали все бумаги. На этот раз я был готов: все действительно важное я вез не в саквояже, а в памяти. Ваши протоколы, наши разговоры, тот снег за окном, тишина в Вашем кабинете — все это не подлежит конфискации. Возвращаться после Москвы оказалось труднее, чем я предполагал. Дело не в усталости и не в смене климата. Дело в том, что Женева вдруг показалась мне слишком тихой. Слишком правильной. Слишком соразмерной. В ней нет той лихорадочной, почти болезненной энергии, которой дышит Ваш город. В ней нет Вас. Я начал пересматривать свою рукопись о генезисе числа. После наших разговоров я вижу в ней пробелы, которых не замечал раньше. Вы были бы довольны: я стал больше внимания уделять социальному контексту. Не настолько, чтобы согласиться с Вами полностью, — не ждите от меня чудес, — но достаточно, чтобы мои женевские коллеги начали коситься и спрашивать, не заразился ли я в Москве большевизмом. Я ответил, что заразился кое-чем похуже. Сомнением. Жду Вашего письма. Не задерживайте. Помните, что расстояние между Москвой и Женевой измеряется не в километрах, а в словах. И каждое письмо сокращает его. Ваш Жан» *** Выготский читал это письмо в своем кабинете, при свете лампы. За окном мело. Он дочитал до последней строчки, перевернул листок, надеясь найти приписку — и нашел. В самом низу, мелким, почти неразборчивым почерком: «Я еще не научился говорить то, что чувствую. Но я учусь. Медленно. По-швейцарски. Не торопите меня». Он отложил письмо и долго сидел, глядя на огонь. Потом взял перо и начал писать ответ. Писал до глубокой ночи. О Москве. О новых экспериментах. О том, что начал читать Гуссерля и нашел у него неожиданные переклички с их спором. О том, что без их разговоров ему работается иначе — труднее, глуше, словно исчезло эхо, которое раньше возвращало ему его же мысли, но обогащенными чужой критикой. И в конце — почти не думая, почти случайно — приписал: «Я не знаю, как назвать то, что между нами. Но я знаю, что этого не было бы, если бы не Вы. И этого достаточно». *** Зима 1928 года выдалась тяжелой. В Москве свирепствовал грипп. Выготский болел дважды — сначала сам, потом ухаживал за Розой Абрамовной, которая слегла с воспалением легких. Лаборатория работала с перебоями. Денег не хватало. В наркомпросе шли бесконечные совещания о реформе образования, и каждое такое совещание отнимало силы, ничего не давая взамен. Письма от Пиаже приходили теперь регулярно — раз в три-четыре недели. Они стали длиннее. Подробнее. Интимнее — не в смысле признаний, а в смысле той особой доверительности, когда автор уже не думает, как его слова будут восприняты. Он просто пишет. Просто дышит на бумагу. Пиаже писал о своем отце — о том, что после его смерти остался незаконченный труд, который он, Жан, теперь разбирает по страницам и чувствует странную смесь вины и облегчения. Писал о матери, с которой становилось все труднее находить общий язык. Писал о том, что иногда, сидя в своем кабинете над очередной главой, ловит себя на мысли: а что сказал бы Лев Семенович? Выготский отвечал ему тем же. Он писал о своем детстве в Гомеле — о том, чего никогда не рассказывал никому. О матери, которая умерла, когда ему было пятнадцать, и о том, что он до сих пор помнит запах ее духов. О старшем брате, погибшем на фронте в 1915-м. О том, что чувствует себя человеком, у которого украли всех близких, а он продолжает жить — назло, упрямо, с какой-то яростной жаждой успеть. «Мне тридцать один год, — писал он в одном из писем, — а я уже чувствую, что времени мало. Не в смысле смерти — смерть меня не пугает. В смысле работы. Я хочу успеть сказать то, что должен сказать. И мне нужно, чтобы кто-то это услышал. Не просто прочитал — услышал. Таким слушателем стали Вы. И за это я Вам благодарен — той благодарностью, которая не имеет срока давности». *** Весной 1928 года Пиаже прислал фотографию. Не ту, любительскую, с озером — другую. На этой он был в своем кабинете, за письменным столом. В руке — перо. На заднем плане — книжные полки, микроскоп, та самая лампа под зеленым абажуром, которую Выготский помнил по женевскому визиту. И выражение лица — сосредоточенное, чуть усталое, но с той едва уловимой мягкостью, которая появлялась у него только в моменты покоя. На обороте — одна строчка: «Чтобы Вы видели, где я работаю. И знали, что в этом кабинете всегда есть место для Вас». Выготский поставил фотографию рядом с первой — той, где Пиаже стоял на берегу Невшательского озера с раковиной в руке. Теперь на его столе их было две. И каждый раз, поднимая глаза от работы, он встречал взгляд человека, который жил за тысячу километров, но был ближе многих из тех, кто сидел в соседней комнате. *** Летом 1928 года умерла мать Пиаже. Письмо, в котором он сообщал об этом, было короче обычного — всего полторы страницы. Но Выготский читал его так, словно каждая строчка была написана кровью. «Она ушла тихо. Я сидел у ее постели до конца. Она не узнавала меня последние два дня — называла именем моего отца. Я не поправлял. Мне казалось, что ей легче думать, что рядом с ней он. Я никогда не умел говорить с ней о том, что важно. Теперь уже не научусь. Вы, мой друг, — единственный человек, которому я могу написать об этом. И единственный, кто поймет». Выготский ответил в тот же день. Он не стал говорить слов утешения — он знал, что Пиаже их не примет. Вместо этого он написал о своем опыте потери. О том, как это — остаться без матери в пятнадцать лет и всю оставшуюся жизнь носить в себе ее отсутствие, как второе сердце, которое бьется тихо, но не останавливается никогда. «Мы оба — люди, у которых украли прошлое. У Вас — позже, у меня — раньше, но суть одна. И может быть, именно поэтому мы так ценим настоящее. Потому что знаем: оно единственное, что у нас есть. И единственное, что нельзя отнять. Я с Вами. Несмотря на расстояние. Несмотря ни на что. Я с Вами». *** Осенью 1928 года Пиаже написал, что начал работать над новой книгой — о детском представлении мира. «Я хочу показать, — писал он, — как ребенок строит свою картину реальности. Не из ощущений, не из рефлексов, а из вопросов. Из тех бесконечных „почему“, которые взрослые так не любят. И знаете, кому я мысленно адресую каждую главу? Вам. Потому что Вы — единственный, кто понимает: „почему“ — это не просто слово. Это начало философии». Выготский отвечал ему: «Вы пишете книгу, адресованную мне. А я пишу книгу, адресованную Вам. И это, пожалуй, лучший способ вести диалог — не в письмах, не в статьях, а в самом строе мысли. Мы спорим, даже когда молчим. Мы соглашаемся, даже когда возражаем. Мы стали частью мышления друг друга. И это, Жан, самое ценное из всего, что у меня есть». *** В декабре 1928 года в Москве проходил съезд педологов, на котором Выготский выступал с докладом, развивавшим его теорию культурного развития. Доклад был встречен с интересом, но и с настороженностью: слишком смело он говорил о роли знака, о том, что сознание имеет семиотическую природу. Кто-то из старых профессоров назвал его идеи «идеалистическими». Кто-то — «троцкистскими». Выготский вернулся домой с тяжелым чувством. В ту же ночь он написал Пиаже. Не о политике — о другом. О том, что иногда чувствует себя чужим в собственной стране. Что его идеи, которые на Западе встречают с интересом, здесь наталкиваются на стену. Что он устал доказывать, что психология — это наука, а не служанка идеологии. Пиаже ответил через месяц. Его письмо было длинным — на десяти страницах. Он писал о том, что сам пережил нечто подобное в начале карьеры, когда его теорию стадий называли «механистической» и «антиисторической». Писал о том, что настоящая наука всегда встречает сопротивление. И о том, что расстояние между Москвой и Женевой — не единственное, что их разделяет, но единственное, что можно преодолеть. «Я не могу быть рядом с Вами физически, — писал он. — Но я могу быть рядом иначе. Читая Ваши статьи. Думая над Вашими гипотезами. Проверяя их на своих испытуемых. Вы продолжаете жить в моей работе. И я надеюсь — я хочу верить — что я продолжаю жить в Вашей. Это не расстояние. Это мост. И он держится. Держится прочно». *** К весне 1929 года их переписка насчитывала уже более сорока писем. Они лежали в ящике стола Выготского, перетянутые бечевкой. Иногда, поздно вечером, он перечитывал их — не для работы, просто чтобы услышать голос. И каждый раз находил что-то новое: оттенок интонации, не замеченную раньше шутку, полупризнание, спрятанное между строк. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Пятнадцать лет назад он был гимназистом в Гомеле и зачитывался «Гамлетом». Теперь он — один из тех, кто строит новую науку. И рядом с ним — пусть не физически, но на бумаге — человек, без которого эта наука была бы иной. Была бы — меньше. Он думал о том, что такое привязанность. Не дружба. Не любовь — это слово было слишком громким, слишком затасканным, чтобы прикладывать его к тому, что между ними. Привязанность — как нить. Как корень. Как то, что растет медленно, незаметно, но однажды обнаруживаешь, что оно проросло сквозь тебя насквозь. И что без него ты был бы короче. Меньше. Беднее. Он не писал об этом Пиаже. Он вообще не умел писать о таком. Но иногда, ставя точку в конце очередного письма, он задерживал перо на бумаге — на секунду дольше, чем нужно. И эта секунда говорила больше, чем слова. *** Летом 1929 года пришло письмо, которого Выготский не ожидал. Пиаже сообщал, что его пригласили в США — читать лекции в Колумбийском университете. «Это на полгода, — писал он. — Может быть, больше. Я еще не решил. Но в любом случае это означает, что наши письма будут идти еще дольше. Американская почта — это не швейцарская. Придется учиться терпению. Впрочем, мы уже учились ему. И, кажется, достигли в этом деле определенных успехов». Выготский читал это письмо и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Америка — это не Женева. Это дальше. Это дольше. Это другой мир. И все же он ответил спокойно, сдержанно, как всегда. Пожелал удачи. Попросил писать о впечатлениях. И только в самом конце приписал — как будто невзначай, как будто это просто вежливая формула: «Возвращайтесь. Я буду ждать. Всегда жду. Ваш Лев». *** Осенью 1929 года, оставшись один в своем кабинете, Выготский перебирал письма. За окном шумел дождь. Раковина на столе поблескивала перламутром. Фотографии — две — стояли у чернильницы. Он подумал о том, что прошло уже больше пяти лет с того дня, когда он, никому не известный психолог из провинции, написал письмо женевскому мэтру. Пять лет. За это время они виделись трижды. Но каждый раз эти встречи меняли что-то необратимое. Он взял перо и начал писать. Не ответ на какое-то конкретное письмо — просто так. Потому что захотелось. Потому что дождь за окном напомнил женевский. Потому что мысль о человеке, который сейчас где-то в Атлантике, на пути в Америку, вдруг стала невыносимо острой. «Дорогой Жан! Сегодня в Москве дождь. Такой же, как в Женеве, когда мы встретились впервые. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Помню, как Вы стояли у доски. Помню, как мел хрустел у Вас в пальцах. Помню, как Вы сказали: „Ваша теория слишком русская“. Я тогда разозлился. Теперь я понимаю: это был комплимент. Я много думаю о том, что такое судьба. Случайно ли мы встретились? Случайно ли то, что я написал Вам письмо, а Вы ответили? Случайно ли то, что мы до сих пор продолжаем этот разговор, который начался с яростного желания спорить, а стал чем-то иным? Я не знаю ответа. Но я знаю, что это — одно из немногого в моей жизни, что я не могу объяснить до конца. И не хочу объяснять. Потому что есть вещи, которые не нуждаются в объяснении. Они просто есть. Как воздух. Как дождь. Как этот мост между нами, который не виден ни на одной карте, но который я чувствую каждый раз, садясь за письменный стол. Пишите из Америки. Пишите обо всем. О лекциях, о студентах, о небоскребах, о том, как Вы пьете свой чай в пять часов и смотрите на чужой город. Я буду ждать каждого письма. И отвечать на каждое. И еще — возвращайтесь. Не навсегда — куда бы Вы ни вернулись, в Женеву или в Париж. Просто возвращайтесь в пространство нашей переписки. В пространство этого разговора. Потому что без него мне будет труднее дышать. Ваш Лев» *** Он запечатал конверт. Написал адрес — женевский, зная, что письмо перешлют в Америку. Вышел на улицу. Дождь кончился. Над Москвой висело тяжелое, серое небо, но где-то на западе, над крышами, пробивалась узкая полоска света. Он опустил письмо в почтовый ящик и постоял немного, глядя, как ветер гонит по тротуару мокрые листья. Где-то далеко, за океаном, человек, которому он писал, еще не знал об этом письме. Но Выготский знал, что оно дойдет. Как доходили все предыдущие. Как дойдут и будущие. Потому что мост, построенный из слов, был крепче многих каменных. И время работало на него, а не против.