Предисловие

Весна — осень 1929 Пиаже писал из Америки реже, чем из Женевы, но каждое его письмо было длинным — на восемь, десять, иногда двенадцать страниц, исписанных тем же твердым, угловатым почерком. Он описывал Нью-Йорк с жадностью натуралиста, попавшего в новый ареал: небоскребы, которые уходили в облака, как гигантские раковины, выброшенные на берег неведомым океаном; студенты Колумбийского университета, чья практическая хватка одновременно восхищала и настораживала его; бесконечные лекции, семинары, приемы, на которых он чувствовал себя экспонатом — «швейцарским профессором, выписанным из Европы для украшения академического ландшафта». Выготский читал эти письма с чувством, в котором странно смешивались благодарность и тревога. Благодарность — за то, что Пиаже, несмотря на занятость, продолжал писать. Тревога — за то, что расстояние теперь измерялось не только километрами, но и океаном, и время писем в пути растянулось до месяца, а то и до полутора. Он отвечал ему подробно, рассказывая о своих делах: о работе над книгой, которая теперь называлась «История развития высших психических функций» и росла, как живое существо, требуя все новых и новых глав; о продолжающихся стычках с наркомпросовскими чиновниками, которые находили его теорию «слишком сложной для практического применения; о лабораторных опытах с близнецами, которые давали поразительные результаты в пользу культурной детерминации мышления. Но в письмах этих появилась новая нота — осторожная, едва различимая, как далекий звон. Выготский стал писать о вещах более личных. Не о чувствах — он по-прежнему не умел говорить о чувствах прямо. Но о том, что оставалось за пределами науки. О том, как он ходит по Москве и думает, что этот город, при всех его противоречиях, — единственное место на земле, где он может дышать полной грудью. О том, что иногда, сидя на заседании, он вдруг перестает слышать выступающих и уносится мыслями куда-то далеко — туда, где над озером встает солнце и пахнет водорослями. Он не уточнял, о каком озере речь. Но знал, что адресат поймет. *** Летом 1929 года Пиаже прислал письмо, в котором впервые за долгое время подробно писал не о работе, а о людях. О студентах, которые после лекций задавали вопросы, показавшиеся ему «странно личными». О коллегах, которые приглашали его на ужины и расспрашивали о Европе. О том, что он чувствует себя окруженным вниманием и при этом — удивительно одиноким. «Американцы очень дружелюбны, — писал он. — Они улыбаются, хлопают по плечу, приглашают в гости. Но я все время ловлю себя на мысли, что это дружелюбие — особого рода. Оно не проникает глубже поверхности. Оно как пленка масла на воде: блестит, но не смешивается. После всех этих приемов я возвращаюсь в свою комнату и чувствую облегчение от того, что наконец один. И тут же — странное, почти физическое ощущение пустоты. Мне не с кем поговорить. Не о науке — о науке здесь говорят много и охотно. А о том, что за наукой. О том, что Вы называли когда-то „живой тканью“ жизни. Помните? Вы говорили, что я изучаю мышление, оторванное от аффекта. Теперь я понимаю, что Вы имели в виду. Я сам стал таким мышлением. Отсеченным. Препарированным. Законсервированным в банке американского гостеприимства. Единственное, что удерживает меня от полного окостенения, — это Ваши письма. Они приходят нечасто, но каждое — как глоток того воздуха, которому я не знаю названия. Может быть, это просто женевский воздух, которого мне не хватает. А может быть — воздух Вашего присутствия. Трудно различить. Я начал писать статью о развитии привязанности у детей. Не о рефлексах, не о навыках — о том, как ребенок выбирает одного человека, к которому тянется больше, чем к другим. Вы знаете, я никогда не занимался этой темой: она казалась мне слишком зыбкой, слишком мало поддающейся операционализации. Но здесь, в чужой стране, без единого близкого лица вокруг, я вдруг понял, что привязанность — это не просто эмоция. Это ориентир. Это якорь. Это то, что удерживает психику от распада. И я подумал: а ведь у меня самого, кажется, есть такая привязанность. Один человек, к которому я тянусь больше, чем к другим. И я пишу ему письма через океан, чтобы не потерять себя. Простите за сумбур. В Нью-Йорке жарко. Кондиционеры гудят так, что невозможно думать. Я, кажется, начинаю понимать, почему американцы так прагматичны: здесь просто некогда и негде созерцать. Жду Вашего письма. Всегда жду. Ваш Жан» *** Выготский прочел это письмо трижды. Первый раз — жадно, проглатывая строчки. Второй — медленно, с карандашом в руке, отмечая то, что хотел обдумать. Третий — поздним вечером, при лампе, когда в доме уже все спали. Две вещи поразили его. Первая — то, что Пиаже назвал привязанностью. Это было новое слово в их лексиконе. Раньше они говорили о «дружбе», о «диалоге», о «сотрудничестве». Теперь — «привязанность». Слово из психологического словаря, да, но поставленное в такой контекст, который делал его чем-то большим, чем термин. Вторая — та самая фраза: «Один человек, к которому я тянусь больше, чем к другим». Пиаже написал это, вероятно, даже не задумываясь, — просто как иллюстрацию к своей мысли. Но иллюстрация была адресована именно ему. И этот человек, этот «один», сидел сейчас в Москве, в маленьком кабинете, и чувствовал, как сердце бьется быстрее обычного. Он отложил письмо и долго сидел, глядя на раковину, что стояла на столе. Потом взял перо. *** Москва — Нью-Йорк, июнь 1929 «Дорогой Жан! Ваше последнее письмо я перечитывал несколько раз. Не потому, что оно показалось мне темным или требующим расшифровки, — напротив, оно яснее многих предыдущих. Просто в нем есть нечто, что требует от меня ответа не только профессионального, но и — как бы это сказать — человеческого. А я, как Вы знаете, не мастер на такие ответы. Вы пишете о привязанности. О том, что она — якорь. О том, что она удерживает от распада. Это очень точное наблюдение, и я, разумеется, не могу не вписать его в нашу общую теоретическую рамку. Но сейчас — не о теории. Сейчас — о том, что Вы написали дальше. О том, что у Вас есть такая привязанность. О человеке, к которому Вы тянетесь больше, чем к другим. Я читал эту фразу и думал: а может ли такое быть? Может ли один человек стать для другого точкой опоры — не в метафорическом, а в самом прямом, психологическом смысле? И если да, то как это происходит? Вы пишете, что привязанность — это ориентир. Но ориентир — это нечто внешнее. То, на что смотрят. То, по чему сверяют курс. А мне кажется, что подлинная привязанность — это не взгляд на другого. Это взгляд вместе с другим. В одном направлении. На что-то третье, что больше обоих. Я не знаю, о ком Вы писали. Вернее, знаю — или догадываюсь. Но я не хочу додумывать за Вас. Я просто скажу: если этот человек существует — а я верю, что да, — то ему, вероятно, тоже нужен якорь. И он, вероятно, тоже боится в этом признаться. Потому что признаться в привязанности — значит признаться в уязвимости. А мы с Вами, при всех наших различиях, оба не умеем быть уязвимыми. Теперь о Вашей статье. Идея о развитии привязанности заслуживает самого серьезного внимания. Но я бы предложил Вам пойти дальше. Привязанность — это не просто эмоция, Вы правы. Но и не просто ориентир. Это — первая форма сотрудничества. Ребенок привязывается к тому, с кем он взаимодействует. Не к тому, кто просто находится рядом, а к тому, кто отвечает. Кто откликается. Кто вступает в диалог — пусть даже на доречевом уровне. Привязанность, Жан, — это прототип зоны ближайшего развития. В ней один становится для другого тем самым „более компетентным партнером“, без которого невозможно движение вперед. Видите, я снова перевел разговор в теоретическое русло. Это моя защита. Мой способ не говорить о том, о чем говорить трудно. Но одно я скажу прямо. Ваше письмо пришло в трудный день. У меня были неприятности на кафедре — не буду вдаваться в детали. Я вернулся домой в состоянии, близком к отчаянию. И на столе лежало оно. Ваше письмо. И я прочел его. И мне стало легче. Не потому, что Вы решили мои проблемы. А потому, что Ваш голос — даже на бумаге — звучал рядом. Если это и есть привязанность, то да. Она существует. И она работает. Ваш Лев» Он не перечитывал письмо перед отправкой. Знал: если перечитает — порвет. Или перепишет, выхолостив из текста все, что делало его живым. Он запечатал конверт и опустил в почтовый ящик тем же вечером. А потом начал ждать. *** Ответ пришел через полтора месяца — мучительно долгий срок, за который Выготский успел мысленно прокрутить все возможные реакции адресата. От сдержанного недоумения до холодного молчания. Но когда конверт с нью-йоркским штемпелем наконец оказался у него в руках, он понял: тревожился зря. Нью-Йорк — Москва, август 1929 «Дорогой Лев! Вы правы. Я написал ту фразу не подумав — или, вернее, подумав недостаточно. Точнее, я думал о теории, а написал о личном. Это случается со мной все чаще. И знаете, кто в этом виноват? Вы. Это Вы научили меня не отделять теорию от жизни. Вы говорили: „Ваш испытуемый — гомункул, выращенный в колбе“. Помните? Я тогда обиделся. А теперь понимаю: Вы были правы. Моя психология была слишком стерильной. И только благодаря Вам она начала обрастать плотью. Вы спрашиваете — или не спрашиваете, но даете понять, что догадываетесь, — о ком была та фраза. Я не буду играть в загадки. Вы знаете. Вы всегда знали. С первого письма, которое я получил от Вас пять лет назад, — помните, Вы написали: „Я пишу не как судья, но как ученик, который, заучив урок, находит в нем противоречия“. Уже тогда я почувствовал: этот человек будет для меня важен. Не просто как оппонент. Не просто как коллега. А как тот единственный, перед кем я могу быть собой — без регалий, без кафедры, без мантии. Вы пишете, что привязанность — это прототип зоны ближайшего развития. Это очень красивая мысль. Я бы хотел развить ее — в теоретическом плане, разумеется. Но сейчас я скажу другое. Если привязанность — это зона ближайшего развития, то Вы для меня — тот самый партнер, без которого я не могу двигаться дальше. Не в науке. В науке я, может быть, и сам справлюсь. А в чем-то другом — том, чему нет названия, — я без Вас не могу. И это не метафора. Это констатация факта. Вы боитесь быть уязвимым. Я тоже боюсь. Но я решил попробовать. Вот: я уязвим перед Вами. Я признаю это. Я доверяю Вам это знание. И я надеюсь, что Вы распорядитесь им бережно. Ваш Жан» *** Выготский читал это письмо, и руки его дрожали. Не от волнения — от чего-то большего. От ощущения, что почва под ногами чуть сдвинулась. Что-то произошло. Что-то необратимое. То, что раньше существовало в пространстве намеков, недосказанностей, случайных прикосновений, теперь было названо — пусть и не тем словом, которого он боялся, но достаточно ясно. Он не ответил сразу. Не потому, что не хотел. А потому, что не знал, как. Он исписал три черновика. В первом он уходил в теорию — длинно, сухо, с цитатами. Во втором — пытался отшутиться. Третий был слишком коротким, слишком прямым. В конце концов он выбрал четвертый вариант — тот, который дался ему труднее всего. *** Москва — Нью-Йорк, сентябрь 1929 «Дорогой Жан! Я не мастер на такие письма. Я вообще не мастер на слова, когда речь идет о том, что за пределами теории. Но Вы сделали шаг — и я не могу не ответить. Вы написали, что я — тот партнер, без которого Вы не можете двигаться дальше. Я прочел это и замер. Потому что это — в точности то, что я чувствую сам. Уже несколько лет. Вы стали частью того, как я думаю, как я живу, как я смотрю на мир. Не просто коллегой. Не просто другом. Чем-то, чему я не нахожу названия. И, признаться, я перестал его искать. Потому что важнее названия — само чувство. А оно есть. И оно настоящее. Вы просили бережности. Обещаю. Я распоряжусь этим знанием так, как распоряжаются самым ценным — молча. Без лишних слов. Но с полным пониманием того, что мне доверено. Я не знаю, когда мы увидимся снова. Может быть, через год. Может быть, через два. Но когда бы это ни случилось, знайте: для меня Вы — тот человек, с которым я могу быть собой. Без кафедры. Без мантии. Без защиты. Это все, что я хотел сказать. Остальное — при встрече. Ваш Лев» *** Он запечатал письмо. Вышел на улицу. Сентябрьская Москва была золотой и тихой. Липы на бульварах только начинали желтеть. Где-то над городом плыл колокольный звон — негромкий, приглушенный расстоянием. Он опустил конверт в почтовый ящик и постоял немного, глядя, как ветер играет с обрывком газеты на мостовой. Что-то сдвинулось. Что-то изменилось. Он еще не знал, к чему это приведет. Но он чувствовал: мост между ними стал короче. И прочнее. И на нем теперь можно было стоять вдвоем — не боясь, что он рухнет.