Предисловие

Амстердам, апрель 1930 Он добирался кружным путем — поездом до Варшавы, оттуда через Берлин, с ночной пересадкой в Ганновере, где на вокзале пахло углем и пивом, а буфетчица не понимала ни по-французски, ни по-русски, и ему пришлось объясняться жестами. Виза была выписана на десять дней — скупо, под честное слово, что он вернется точно в срок. В наркомпросе на него смотрели косо: слишком часто этот Выготский стал ездить за границу. Но формулировка «международный конгресс по психотехнике» звучала достаточно солидно, достаточно по-деловому, чтобы ему поверили. Или сделали вид, что поверили. Пиаже прислал короткую телеграмму за неделю до отъезда: «Буду в Амстердаме 14-го. Отель „Де Лифде“, набережная Принсенграхт. Ждите». И вот теперь, стоя на перроне Центрального вокзала, Выготский чувствовал, как дорожная усталость смешивается с чем-то иным — тем особым, почти забытым за два года волнением, которое он помнил по парижскому утру и по московскому перрону. Амстердам встретил его ветром с Северного моря, влажным и солоноватым. Он вышел на привокзальную площадь и на мгновение замер: город лежал перед ним, как ожившая гравюра семнадцатого века. Узкие, высокие дома с треугольными фронтонами жались друг к другу, отражаясь в темной воде каналов. Вдоль набережных тянулись ряды вязов — еще голых, но уже набухших почками. Пахло водой, рыбой, сыростью и отчего-то корицей. По мостовой цокали копыта — грузчики везли на телегах бочки с сельдью. Где-то вдалеке, на колокольне Вестеркерк, вызванивали четверть часа. Он взял извозчика — не торгуясь, просто назвал адрес. Колеса загрохотали по булыжнику. Город разворачивался перед ним, как свиток: канал за каналом, мост за мостом, дома с лебедками на фронтонах, баржи с цветами, старухи в белых чепцах, мальчишки, удившие рыбу прямо с порога. Все это было до того непохоже ни на Москву, ни на Женеву, ни на Париж, что на мгновение ему показалось: он попал не в другую страну, а в другую эпоху. Отель «Де Лифде» оказался небольшим — четыре этажа, узкий фасад, выкрашенный в темно-красный, окна с частыми переплетами. Вывеска поскрипывала на ветру. Внутри пахло воском и старым деревом. Портье, сухой старик в пенсне, поднял глаза от книги и, услышав фамилию, кивнул: — Месье Выготский? Вас ждут. Номер семь, второй этаж. Ваш багаж доставят. Он поднялся по скрипучей лестнице. Сердце стучало где-то у горла — не от усилия, от ожидания. Он не видел его два года и три месяца. Он писал ему десятки писем. Он знал о нем, быть может, больше, чем о ком-либо из живущих. Но он не видел его. И теперь, стоя перед дверью с латунной цифрой семь, он вдруг почувствовал, что не знает, как постучать. Дверь открылась сама. Пиаже стоял на пороге. Он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, и в руке держал книгу. Выглядел он усталым — тени под глазами, легкая сутулость, которой Выготский не помнил прежде. Но глаза — светлые, цепкие, те самые — смотрели на него с выражением, которое невозможно было описать одним словом. Радость? Да, но приглушенная. Облегчение? Да, но с примесью тревоги. Нежность? Пожалуй, но такая, которую не выставляют напоказ. — Лев Семенович, — произнес он, и голос его, чуть более хриплый, чем обычно, дрогнул на последнем слоге. — Жан. Они стояли и смотрели друг на друга. Чемодан Выготского, оставленный внизу, еще не принесли. В коридоре было тихо. Где-то за стеной, в соседнем номере, играло радио — скрипка, кажется, Мендельсон. — Вы похудели, — сказал Пиаже. — А вы — поседели. — Выготский указал на виски, где серебристые нити стали заметнее. — Идет вам. — Вы мне льстите. Проходите. Номер был невелик, но уютен. Два окна выходили на канал. У одной стены — кровать под балдахином, у другой — письменный стол, уже заваленный бумагами. На столе Выготский заметил знакомый конверт — одно из его последних писем, — а рядом с ним стопку книг, среди которых он узнал русское издание «Речи и мышления ребенка» со своим предисловием. Книга была зачитана до дыр, с загнутыми уголками и пометками на полях. — Вы возите ее с собой? — спросил он, беря томик в руки. — Вожу. Перечитываю. Каждый раз нахожу что-то новое. В вашем предисловии больше меня, чем в моем тексте. Парадокс. — Никакого парадокса. Просто вы не умеете писать о себе. А я — умею. По крайней мере, о вас. Пиаже ничего не ответил. Он стоял у окна, спиной к свету, и смотрел на Выготского с тем же выражением, что и в дверях. Что-то изменилось в нем за эти два года. Что-то смягчилось. Та всегдашняя настороженность, тот панцирь академической иронии, который Выготский помнил по Женеве и Парижу, стал тоньше. Сквозь него теперь просвечивало живое, незащищенное. — Я боялся, что вы не приедете, — сказал он. — Две недели не мог спать. Думал: вдруг откажут в визе. Вдруг что-то случится. Вдруг... — Я же обещал. — Обещать — не значит мочь. В вашей стране обещания зависят не от человека. Выготский хотел возразить, но не стал. Вместо этого он просто шагнул ближе. Не вплотную — между ними оставалось расстояние вытянутой руки. Но достаточно близко, чтобы видеть, как бьется жилка на виске Пиаже, как чуть подрагивают его пальцы, сжимающие край стола. — Я здесь, — сказал он. — Вот он я. Живой, усталый, злой на бюрократов, которые мурыжили мои документы три месяца. Но — здесь. И никуда не уеду ближайшую неделю. — Неделя, — повторил Пиаже, и в его голосе прозвучало странное сочетание радости и тоски. — Это так мало. — Это больше, чем у нас было в Париже. — Да. На три дня больше. — Вот видите. Прогресс. Пиаже усмехнулся — не весело, но тепло. — Вы все такой же. Все меряете прогрессом. — А вы — стадиями. И что же, по-вашему, это за стадия? Пиаже помолчал. Затем поднял глаза и ответил — без улыбки, серьезно: — Не знаю. Но она новая. Такой еще не было. *** Вечер они провели в маленьком ресторане на набережной канала Кейзерсграхт. Зал был полутемный, с низкими сводами и свечами в медных подсвечниках. За окном, в сгущающихся сумерках, отражались в воде огни фонарей. Подавали устриц и белое вино — простое, голландское, чуть кисловатое. Они говорили о пустяках — о дороге, о погоде, о странностях голландской кухни. Оба чувствовали, что главный разговор еще впереди, но не торопили его. Им нужно было привыкнуть друг к другу заново. Два года — это много. Достаточно, чтобы забыть тембр голоса. Достаточно, чтобы отвыкнуть от присутствия. Достаточно, чтобы, встретившись, вдруг ощутить неловкость — ту самую, какая бывает между людьми, которые слишком долго были близки на расстоянии и теперь должны заново учиться быть близкими вблизи. — Знаете, — сказал Пиаже, отставляя бокал, — я все эти годы думал, что, когда мы встретимся, мы сразу начнем спорить. Как в Женеве. Как в Париже. Как в Москве. А сейчас сижу и понимаю: мне не хочется спорить. — Совсем? — Совсем. Мне хочется просто сидеть с вами за одним столом и смотреть на канал. Это ненаучно? — Это человечно, — ответил Выготский. — А человечное важнее научного. Я, кажется, всегда это знал, но только с вами понял до конца. Они вышли из ресторана, когда стемнело. Амстердамская ночь была тихой, влажной, полной шорохов — вода плескалась о сваи, ветер шелестел ветвями вязов, где-то вдалеке смеялись невидимые прохожие. Они пошли вдоль канала, не сговариваясь, в сторону отеля. Шагали медленно, почти торжественно, и каждый чувствовал, что этот вечер — только начало. Что впереди еще целая неделя. Что они успеют. У дверей отеля Пиаже остановился. — Завтра я покажу вам город, — сказал он. — Я здесь уже три дня, успел кое-что разведать. — И что же вы разведали? — Музей. Маленький, на Йоденбрестраат. Там висит Вермеер. Всего один, но такой, что стоит целой галереи. Я хочу, чтобы вы его увидели. — Вермеер? Вы, женевский протестант, будете показывать мне, гомельскому еврею, голландского католика? — Именно. Потому что Вермеер — это про нас. — Про нас? — Он писал тишину. Он писал свет, который падает из окна на чье-то лицо. Он писал людей, которые молчат, но это молчание красноречивее слов. — Пиаже сделал паузу. — Мне кажется, мы с вами — как на его полотнах. Все время в полумраке, все время при свете из одного источника. И молчим. Но это молчание — не пустота. Оно наполнено. Выготский не ответил. Он просто кивнул. Но про себя подумал, что никогда еще Пиаже не говорил с ним так — без единого термина, без единой ссылки, на языке образов. И это было самым щедрым подарком из всех, что он когда-либо получал. Они разошлись по номерам. Выготский, лежа в темноте на незнакомой кровати, слушал, как за окном плещется вода канала, и думал о том, что завтра они увидят Вермеера. Что завтра они будут вместе. Что завтра — и послезавтра, и еще пять дней — этот город, этот свет, эта тишина принадлежат им. Он закрыл глаза. Где-то за стеной, в соседнем номере, тоже не спал человек, ради которого он пересек пол-Европы. И эта мысль была теплее любого одеяла.