Предисловие

Утро наступило серое, с моросью, с тем особым голландским светом, который не падает сверху, а словно просачивается отовсюду — из воды, из облаков, из влажных стен каналов. Выготский проснулся рано, как всегда в чужом городе, и некоторое время лежал без движения, прислушиваясь к незнакомым звукам: плеск весел под окном, гортанная речь грузчиков на набережной, далекий перезвон колоколов Вестеркерк, отбивавших восемь. Он думал о том, что человек за стеной, вероятно, тоже уже не спит — по женевской привычке Пиаже вставал в половине седьмого, даже в выходные, даже в отпуске, даже в чужой стране, где не было ни лекций, ни лаборатории, ни ассистентов, ожидающих указаний. Они встретились внизу, в маленьком зале для завтраков, где пахло свежим хлебом и кофе. Пиаже уже сидел за угловым столиком с газетой — голландской, которую явно не читал, а просто держал перед собой как ширму от любопытных глаз. При виде Выготского он отложил газету и поднялся — не по этикету, а по какому-то внутреннему побуждению, которое сам, вероятно, не смог бы объяснить. Они обменялись рукопожатием, и Выготский отметил про себя, что пальцы Пиаже сегодня теплее, чем вчера, и что рукопожатие длится на долю секунды дольше необходимого — ровно настолько, чтобы это можно было заметить, но нельзя было счесть нарочитым. — Как спали? — спросил Пиаже, пододвигая ему плетеную корзиночку с булочками. — Плохо. Всю ночь снилось, что я опаздываю на поезд, а вы стоите на перроне и машете рукой. Проснулся в холодном поту. Глупо, правда? — Не глупо. Я тоже плохо спал. Мне снилось, что вы не приехали. Я ждал вас на вокзале, а поезд приходил пустой — без пассажиров, без машиниста, просто состав, который катится сам по себе. Я заглядывал в каждое окно — никого. — Пиаже помолчал, разламывая булочку надвое с тем педантичным вниманием, с каким он делал все на свете. — Знаете, Фрейд сказал бы, что это страх потери. Я не люблю Фрейда, но тут он, вероятно, прав. — Фрейд сказал бы, что нам обоим нужен психоаналитик, — усмехнулся Выготский. — И был бы неправ. Нам нужен просто завтрак. И прогулка. — И Вермеер, — добавил Пиаже, и в его голосе прозвучала та особая, чуть торжественная интонация, с какой он обычно произносил имена великих — будь то Кант, Дарвин или Блейлер. После завтрака они вышли на улицу. Дождь прекратился, но мостовые еще блестели, и в лужах отражалось небо — бледное, высокое, с рваными просветами, сквозь которые пробивалось робкое апрельское солнце. Они двинулись вдоль канала Принсенграхт, мимо домов с лебедками на фронтонах, мимо барж, груженных тюльпанами, мимо торговок рыбой, раскладывавших на прилавках серебристую сельдь. Пиаже шел чуть впереди, показывая дорогу, — он, по его собственному выражению, «уже выучил карту города наизусть, потому что терпеть не может спрашивать дорогу у прохожих». Выготский следовал за ним, думая о том, как странно видеть этого человека вне стен лаборатории — без доски, без мела, без протоколов на столе, просто на улице, среди чужих людей, с чуть взъерошенными ветром волосами и расстегнутым воротом пальто. — Знаете, что я люблю в Амстердаме? — произнес Пиаже, не оборачиваясь. — То, что он не старается быть красивым. В отличие от Парижа, который знает, что он красив, и позирует каждую минуту, этот город просто существует. Его дома кривые — вы заметили? Они все немного наклонены вперед, к воде. Голландцы говорят, что так удобнее поднимать грузы — лебедка не задевает фасад. Но мне кажется, дело в другом. Они наклоняются, чтобы лучше видеть свое отражение. Это город Нарциссов. — Вы говорите как поэт, — заметил Выготский. — Это вы на меня дурно влияете, — парировал Пиаже. — В Женеве я никогда не думал о Нарциссах. Я думал о стадиях развития. А с вами я начинаю видеть метафоры. Это профессиональная деформация. — Или наоборот — исцеление. Пиаже обернулся и посмотрел на него — коротко, испытующе, словно проверяя, шутит он или говорит всерьез. Выготский выдержал взгляд. Шутки тут не было. Музей оказался небольшим — несколько залов в старинном особняке на Йоденбрестраат, где когда-то, по преданию, жил сам Рембрандт. Посетителей в этот утренний час почти не было: только пожилая пара в углу да одинокий студент с альбомом для зарисовок. Они прошли через анфиладу комнат, обставленных тяжелой мебелью семнадцатого века, и остановились в последнем зале — самом маленьком, где висело всего три картины. — Вот, — сказал Пиаже, и голос его невольно понизился до полушепота. — «Женщина, читающая письмо». Выготский подошел ближе. Картина была невелика — может быть, полметра в ширину. На ней была изображена женщина в синем платье, стоявшая у открытого окна. Она держала в руках письмо, и лицо ее, освещенное невидимым источником света, выражало то, чего Выготский никогда не видел на полотнах прежде: не радость, не печаль, не удивление, но какое-то глубокое, сосредоточенное внутреннее переживание. Она была одна в комнате, но вся ее поза, весь ее силуэт говорили о присутствии другого — того, кто написал это письмо, того, кого она сейчас видела перед своим внутренним взором. — Вы понимаете, почему я привел вас сюда? — спросил Пиаже. — Кажется, да. — Объясните. Я хочу проверить, совпадают ли наши интерпретации. Как в клинической беседе: сначала говорит испытуемый, потом экспериментатор. Выготский помолчал, вглядываясь в картину. Он не был искусствоведом. Он вообще редко ходил по музеям. Но сейчас, стоя перед этим полотном, он чувствовал, что может говорить о нем — не как эксперт, но как человек. — Она читает письмо от того, кого нет рядом, — начал он медленно, подбирая слова. — Но этот отсутствующий присутствует. Он здесь — в свете, который падает на ее лицо. В том, как она держит листок. В том, как ее губы чуть приоткрыты, словно она беззвучно произносит слова, написанные чужой рукой. Это не одиночество. Это — связь. Связь через расстояние. Через буквы на бумаге. Через свет из окна. — Продолжайте, — тихо сказал Пиаже. — Она не просто читает. Она отвечает. Может быть, не пишет ответ — еще не пишет. Но внутри себя она уже говорит с ним. Уже спорит. Уже соглашается. Уже задает вопросы, на которые он ответит в следующем письме. Это диалог. Не синхронный, растянутый во времени, но диалог. И мы с вами знаем, что это такое. Он замолчал. Тишина в зале была почти осязаемой. Пожилая пара вышла, студент закрыл альбом и последовал за ними. Теперь они были одни — двое немолодых мужчин перед картиной о женщине, читающей письмо. — Вы сказали то, что я надеялся услышать, — произнес Пиаже. — Я боялся, что вы увидите другое. Что вы скажете: это просто бытовая сцена, просто женщина у окна, просто Вермеер со своей манией писать свет. Но вы увидели главное. Отсутствующее присутствие. Диалог через расстояние. Я не ожидал, что вы сформулируете это так точно. — А что увидели вы? — спросил Выготский, поворачиваясь к нему. Пиаже не ответил сразу. Он смотрел на картину, и лицо его было сосредоточенным и мягким одновременно — лицо человека, который пытается облечь в слова то, что давно уже знает без слов. — Я увидел нас, — сказал он наконец. — Я увидел все наши письма. Все наши встречи. Все эти годы, когда мы говорили на расстоянии — и были ближе, чем многие, кто сидит в одной комнате. Я увидел свет, который падает откуда-то слева — из невидимого окна. И я подумал: вот так и мы. Мы никогда не видим источника. Мы не знаем, что именно заставляет нас писать друг другу через океан, через границы, через все невозможности. Но свет есть. И он падает. И он делает видимым то, что иначе осталось бы в темноте. Он перевел взгляд с картины на Выготского. И в этом взгляде было что-то от того самого вермееровского света — ясное, чистое, лишенное всякой сентиментальности, но при этом наполненное таким теплом, что у Выготского перехватило дыхание. — Я не умею говорить такие вещи, — сказал он глухо. — Я не умею говорить о свете. Я умею говорить о функциях, о стадиях, о зонах. А о том, что между нами, — не умею. Но вы правы. Картина — про нас. Про то, как отсутствие становится присутствием. Про то, как слова, написанные на бумаге, превращаются в свет. Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на женщину в синем, которая уже триста лет читала свое письмо. Молчание между ними было не пустым — оно было наполнено до краев, как бокал, который страшно расплескать. И ни один не решался его нарушить. Наконец Пиаже едва заметно коснулся рукава его пальто — не взял под руку, не сжал локоть, просто обозначил прикосновение, легкое, как крыло бабочки. — Пойдемте, — сказал он. — Здесь есть еще Рембрандт. Но я боюсь, что после Вермеера он покажется нам слишком громким. Они вышли из музея. Солнце уже пробилось сквозь облака и теперь играло бликами на воде канала. Улица была полна жизни: велосипедисты звенели звонками, торговцы цветами расхваливали свой товар, дети бежали в школу. Обычный амстердамский полдень. Но для Выготского этот полдень был необычным. Что-то сдвинулось в нем там, перед картиной. Что-то встало на место — или, напротив, стронулось с места и начало медленно, неостановимо двигаться в новом направлении. Они гуляли до вечера. Заходили в книжные лавки, где Пиаже, забыв обо всем, пропадал в отделах философии. Пили кофе в крошечном кафе на мосту, и Пиаже рассказывал о своих американских впечатлениях — о небоскребах, о студентах, о странном чувстве, которое он испытал, стоя на смотровой площадке Эмпайр-стейт-билдинг и глядя на город, раскинувшийся внизу, как живая карта. «Я думал о том, — говорил он, помешивая ложечкой сахар, — что все эти миллионы людей живут, работают, любят, умирают, и ни один из них не знает моего имени. И это было не грустно. Это было освобождающе. Как будто с меня сняли груз. Как будто я перестал быть „профессором Пиаже“ и стал просто человеком. Вы знаете это чувство?» Выготский знал. Он испытывал его каждый раз, когда уезжал из Москвы. Но сейчас, в Амстердаме, с Пиаже, он испытывал его с особой остротой. Он не был здесь «Львом Семеновичем», «надеждой советской психологии», «автором культурно-исторической теории». Он был просто Львом — человеком, который идет по чужому городу рядом с другим человеком и говорит о пустяках. И это было удивительно. И это было достаточно. К вечеру они оказались в районе Йордан — лабиринте узких улочек, где дома жались друг к другу так тесно, что между ними, казалось, не пройдет и кошка. Здесь они нашли маленький ресторан — скорее даже не ресторан, а чей-то дом, где хозяин подавал ужин всего на три столика. Им достался столик у окна, выходящего в крошечный садик, где цвели гиацинты. — Я хочу задать вам вопрос, — сказал Пиаже, когда подали суп. — Не научный. Личный. Можно? — Вы же знаете, что можно. — О чем вы думаете, когда остаетесь один? Не о работе. Не о теориях. О чем вы думаете в те минуты, когда никто не видит? Выготский отставил ложку. Вопрос застал его врасплох — не содержанием, но тем, что его задал именно Пиаже, который обычно избегал таких тем. Что-то изменилось в нем за эти два года. Или, может быть, не изменилось, а просто проявилось — то, что раньше было скрыто под слоем швейцарской сдержанности. — Я думаю о том, что могу не успеть, — ответил он честно. — Не написать книгу. Не закончить исследование. Не увидеть вас снова. Времени всегда не хватает. Я живу с чувством, что бегу наперегонки с собственным телом, которое может подвести в любой момент. И когда я остаюсь один, это чувство обостряется. Я смотрю на часы. Я считаю минуты. Я думаю: «Еще одна минута прошла. Что ты сделал за эту минуту?» Это изматывает. Пиаже слушал, не перебивая. Его лицо было серьезно и сосредоточенно — он слушал так же, как слушал детей на клинических беседах, всем существом, не пропуская ни одного слова. — А я, — сказал он, когда Выготский замолчал, — думаю о том, что могу прожить всю жизнь и так и не узнать, что такое настоящая близость. У меня есть ученики, есть коллеги, есть корреспонденты. Но близость — та, о которой пишут поэты, та, которая не требует слов, — мне не давалась. Я думал, что она мне не нужна. Я убеждал себя, что работа заменяет все остальное. Но в последние годы я понял, что это неправда. Работа не заменяет. Она только отвлекает. Он помолчал, глядя в свою тарелку, потом поднял глаза и добавил — тише, словно признаваясь в чем-то постыдном: — Кроме одного случая. Одного человека. Вы знаете, о ком я говорю. Выготский знал. Конечно, знал. Но он не мог заставить себя кивнуть, не мог произнести ни слова — потому что горло сдавило, и любое слово прозвучало бы фальшиво. Он просто протянул руку через стол и положил ее поверх руки Пиаже — на секунду, не дольше. Затем убрал. Но этого было достаточно. Они доели ужин в молчании, но это молчание было иным, чем прежде. Оно было наполнено не невысказанными словами, а чем-то большим — ощущением, что слова больше не нужны. Что самое важное уже сказано. Или не сказано, но понято. Или не понято до конца, но принято. Принято как данность — та самая, которую они оба изучали у детей, но которую впервые испытывали на себе: присутствие другого не как внешнего объекта, а как части собственного мира. Они вернулись в отель поздно. У дверей номера Пиаже остановился, словно хотел что-то добавить, но передумал. — Спокойной ночи, Жан. — Спокойной ночи, Лев. Они разошлись по номерам. Но Выготский долго еще стоял у окна, глядя на темную воду канала, и думал о том, что сегодня он перешел некую черту. Не физическую — внутреннюю. Он перестал бояться того, что между ними. Он перестал искать этому название. Он просто позволил этому быть. За стеной, в соседнем номере, горел свет. И он знал, что там, за стеной, человек, который тоже не спит. Который тоже думает о нем. Который тоже чувствует то же самое — необъяснимое, огромное, хрупкое. И эта мысль была единственным, что имело значение.