Предисловие

Обратный поезд был полон — не то что утренний, полупустой. В вагоне третьего класса, куда они сели по молчаливому согласию (Пиаже находил в этом особый исследовательский интерес — наблюдать за голландскими крестьянами, возвращавшимися с рынка; Выготский просто не хотел тратить лишние гульдены), пахло сырой шерстью, сигарным дымом и цветами — две пожилые дамы везли с собой огромные букеты нарциссов, завернутые в газету. Они заняли места у окна, друг против друга, и некоторое время просто молчали, глядя на проплывающие поля. Усталость от долгой прогулки смешивалась с тем особым, приятным опустошением, какое бывает после целого дня, проведенного на воздухе. Пиаже первым нарушил молчание. Он достал блокнот — тот самый, в кожаном переплете, — и, перелистнув несколько страниц, пробежал глазами написанное. — Я тут подсчитал, — сказал он, не поднимая глаз, но с той особой интонацией, которая предвещала какую-то шутку. — За сегодняшний день мы поспорили четыре раза. Трижды согласились друг с другом. И дважды одновременно сказали одно и то же. Это статистически аномальное распределение. — И что же говорит ваша статистика? — Что мы либо теряем хватку, либо, напротив, достигаем какого-то нового уровня взаимопонимания. Я склоняюсь ко второму. — Он наконец поднял глаза, и в них плясали те самые искорки, которые Выготский помнил еще по Женеве, когда Пиаже готовил особенно язвительный аргумент. — Кстати, о взаимопонимании. Я перечитывал ваше предисловие к моей книге — вы знаете, я всегда вожу его с собой, — и наткнулся на один пассаж, который меня озадачил. — Какой же? — Вы пишете, что моя работа «открывает новую эпоху в детской психологии» и что «редко кому удавалось так глубоко проникнуть в самую ткань детской мысли». — Пиаже отложил блокнот и посмотрел на Выготского с тем особым, чуть насмешливым прищуром, который всегда означал, что сейчас последует нечто провокационное. — Это ведь не просто профессиональная оценка, правда? Коллеги в Женеве, прочитав это, сказали мне: «Пиаже, этот русский вам льстит». А я им ответил: «Нет, он не льстит. Но я не знаю, что он делает». И я действительно не знаю. Вы громите меня на сорока страницах, а потом пишете это. Это какая-то особая русская диалектика? Или что-то, чему нет названия в научном лексиконе? Выготский почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он помнил этот пассаж — писал его ночью, в Москве, в состоянии того особого, лихорадочного подъема, когда мысль бежит впереди пера. Он не перечитывал его перед отправкой — знал, что, если перечитает, вымарает. И теперь Пиаже, сидя напротив в голландском поезде, спрашивал его об этом прямо. — Это не диалектика, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это честность. Я критикую вашу теорию, потому что считаю ее неполной. Но я восхищаюсь вашим методом, потому что считаю его гениальным. Одно другому не противоречит. Вы же сами учите детей, что предмет может оставаться тем же самым, даже если его форма изменилась. Моя критика и мое восхищение — это один и тот же предмет. Просто в разных формах. — Ловко, — усмехнулся Пиаже. — Вы использовали мою же теорию сохранения против меня. Это запрещенный прием. — В диалектике нет запрещенных приемов. Есть только эффективные и неэффективные. — А это уже софистика. — Пиаже откинулся на спинку сиденья, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. — Но я принимаю ваш ответ. Потому что он, при всей его уклончивости, все-таки что-то проясняет. Вы восхищаетесь методом, но не теорией. Вы цените инструмент, но не выводы. Так? — Примерно. — Тогда встречный вопрос. — Пиаже снова взял блокнот, но на этот раз не для записи — просто вертел его в пальцах, как будто тот помогал ему думать. — Что бы вы сказали, если бы я признался, что испытываю то же самое? Что ваша теория кажется мне слишком спекулятивной, слишком мало подкрепленной фактами, слишком... ну, вы знаете мои претензии. Но ваш метод — ваш способ работать с детьми, ваш способ задавать вопросы, ваш способ видеть за ошибкой не просто ошибку, а структуру — это то, чему я, женевский классификатор, никогда не учился. И то, чему я, кажется, начал учиться у вас. Выготский смотрел на него. Поезд мерно стучал колесами. Дамы с нарциссами о чем-то тихо переговаривались. За окном проплывали поля, уже подернутые сумерками. — Я бы сказал, — медленно произнес он, — что это самое ценное, что я когда-либо слышал от коллеги. И что если бы мы работали вместе — не в разных странах, не в разных журналах, а в одной лаборатории, — мы бы, вероятно, создали нечто такое, чего никто из нас по отдельности не способен создать. — Но мы не работаем вместе, — тихо сказал Пиаже. — Мы работаем порознь. И все, что у нас есть, — это письма. И встречи раз в два года. И этот блокнот. Он замолчал. Выготский видел, как его пальцы, державшие блокнот, чуть дрогнули. Потом Пиаже, словно решившись на что-то, протянул блокнот ему — не через стол, а просто положил на край сиденья, между ними. — Посмотрите, — сказал он. — Не все. Только те страницы, которые я вам покажу. Я хочу, чтобы вы знали, что я записываю. Потому что вы, кажется, думаете, что я записываю только научные наблюдения. А это не так. Выготский взял блокнот. Кожаный переплет был теплым от прикосновений. Он открыл на заложенной странице. Там, аккуратным, убористым почерком, были записаны несколько строк. «Сегодня Л. сказал, что развитие — это всегда диалог. Я хотел возразить, но не стал. Потому что он прав. И я не знаю, почему я не могу сказать ему это вслух». Он перевернул страницу. «Л. утверждает, что эгоцентрическая речь вращивается. Я все еще не согласен. Но я поймал себя на том, что, когда я думаю о его аргументах, я начинаю говорить сам с собой — беззвучно, про себя. Не есть ли это та самая вращенная речь, которую он описывает? Если да, то он доказал свою теорию на мне. Ирония». Еще страница. «Спросил Л. о его детстве. Он рассказал о Гомеле, о матери, о том, как рано остался один. Я слушал и думал: вот человек, который потерял все и все равно продолжает. Продолжает работать, спорить, верить. Я не знаю, откуда он берет силы. И я не знаю, почему мне так важно, чтобы он их не потерял». И еще одна. «Он коснулся моей руки сегодня — когда поезд качнуло. Я сделал вид, что не заметил. Но заметил. И теперь думаю: что было бы, если бы я не сделал вид? Если бы я просто посмотрел на него и сказал... — тут строчка обрывалась, и дальше было зачеркнуто несколько слов, которые Выготский не смог разобрать, — ...нет. Не сейчас. Может быть, никогда». Выготский поднял глаза. Пиаже смотрел не на него — в окно, где уже зажигались первые огни амстердамских предместий. Его профиль был неподвижен, но желваки на скулах выдавали напряжение. Он не говорил ни слова. Он ждал. — Зачем вы показали мне это? — спросил Выготский. Голос его прозвучал глухо, почти хрипло. — Затем, что вы спрашивали. Не сегодня — раньше. В письмах. Вы спрашивали, что я думаю. О вас. О нас. Обо всем этом. — Он повернулся, и его светлые глаза встретились с глазами Выготского. — Я не умею отвечать на такие вопросы устно. Я умею только записывать. Вот. Вы прочитали. Теперь вы знаете. — Я знал и раньше. — Откуда? — Из ваших писем. Из того, как вы молчите, когда не согласны. Из того, как вы улыбаетесь — той особенной улыбкой, которая у вас бывает только в двух случаях: когда вы нашли ошибку в чужой логике и когда вы рады меня видеть. Я изучил вас, Жан. Не как ученый. Как... — он запнулся. — Как кто? — Как человек, для которого вы важны. Поезд начал замедлять ход. За окном показались первые дома Амстердама. Пиаже забрал блокнот, аккуратно убрал его во внутренний карман пиджака и поднялся. Когда состав качнуло, он покачнулся, и Выготский, как и прежде, инстинктивно поддержал его — на этот раз за локоть, и на этот раз рука задержалась чуть дольше, потому что Пиаже не сразу восстановил равновесие, а может быть, просто не захотел его восстанавливать. — Спасибо, — сказал он, не глядя на него. — Пожалуйста, — ответил Выготский. Они вышли на перрон. Моросил мелкий дождь — не тот ливень, что смывает все планы, а легкая, почти невесомая водяная пыль, оседающая на волосах и воротниках. Зонтов у них не было — утром светило солнце, и ничто не предвещало осадков. Пиаже поднял воротник пальто и покосился на Выготского. — Промокнете. У вас пальто не для голландской погоды. — У меня пальто для московской погоды. Московская погода страшнее. — Тогда идите ближе. Под одним воротником не спрячемся, но хоть ветер с канала не такой резкий будет. Они пошли через привокзальную площадь — не в ногу, но близко, ближе, чем обычно ходят двое коллег. Плечо Пиаже иногда касалось плеча Выготского — случайно, на поворотах, на неровностях булыжной мостовой. И каждый раз это прикосновение длилось чуть дольше, чем требовалось для восстановления равновесия. — Я думал о вашем предисловии, — снова заговорил Пиаже, когда они свернули на набережную Сингел. Дождь усилился, но не намного — просто капли стали крупнее и звонче били по воде канала. — Не о том пассаже, о котором мы говорили в поезде. О другом. Вы там пишете, что моя теория — это «продукт определенной культурной среды, а именно — женевского протестантизма с его культом индивидуальной ответственности и методичного самонаблюдения». Я, помнится, страшно разозлился, когда прочитал это впервые. Я подумал: «Он сводит мою науку к моей биографии!» — А теперь? — А теперь я думаю: может быть, вы были правы. Может быть, моя страсть к классификации действительно родом из женевского детства, где все было разложено по полочкам — и воскресные проповеди, и школьные уроки, и коллекция моллюсков на подоконнике. Может быть, я ищу порядок в мире потому, что в детстве мне его не хватало. Мой отец вечно был в разъездах, мать — в своих тревогах, и единственным, что можно было контролировать, были раковины. Их можно было разложить по размеру. По форме. По цвету. И это давало иллюзию, что мир постижим. — Это не иллюзия, — сказал Выготский. — Это метод. Просто метод, который стал частью личности. — А ваш метод? — Пиаже повернулся к нему. — Ваша диалектика, ваше стремление все время спорить, ваша неспособность принять готовый ответ — это тоже метод? Или это тоже биография? — И то и другое, — ответил Выготский. — Я рос в доме, где спорили за ужином. Мой отец, банковский служащий, обожал политические дискуссии. Он сажал меня, десятилетнего, за стол и говорил: «Лев, докажи мне, что ты прав». И я доказывал. Иногда он соглашался, иногда нет. Но сам процесс — процесс доказательства, процесс столкновения мнений — стал для меня чем-то вроде дыхания. Я не умею иначе. Я не умею принимать утверждение, не пропустив его через спор. — Значит, мы оба — продукты наших биографий, — задумчиво произнес Пиаже. — Вы — продукт споров за ужином. Я — продукт моллюсков на подоконнике. И наши теории — это просто продолжение наших детств. — Именно. Поэтому мы и не можем согласиться друг с другом. Мы не спорим о фактах. Мы спорим о том, как смотреть на мир. А это — вопрос не науки. Это вопрос личности. — Но при этом, — Пиаже остановился, и они встали на мосту через канал, глядя на темную воду, в которой дрожали отражения фонарей, — при этом мы продолжаем писать друг другу. Продолжаем встречаться. Продолжаем этот разговор. Значит, есть что-то еще. Что-то, что сильнее наших разногласий. — Есть, — сказал Выготский. — И вы знаете, что это. Просто не хотите называть. — А вы хотите? — Я не знаю названия. Я знаю только, что без этого — без вас — моя жизнь была бы беднее. И моя наука была бы беднее. И мои мысли были бы мельче. Пиаже ничего не ответил. Он стоял, облокотившись о перила моста, и смотрел в воду. Потом достал блокнот — уже привычным, почти машинальным жестом — и что-то записал. Выготский, не удержавшись, заглянул через плечо. — «Л. сказал, что без меня его жизнь была бы беднее. Я хотел ответить тем же. Но вместо этого записал. Может быть, он прочитает». — Я прочитал, — сказал Выготский. — Я знаю. — Пиаже закрыл блокнот и повернулся к нему. — Я для того и записал. Они пошли дальше. Ресторан, который выбрал Пиаже, находился на узкой улочке за площадью Рембрандта — неприметный, с витриной, заставленной горшками с геранью, и вывеской, которую Выготский не смог прочитать из-за дождя. Внутри было тепло и почти пусто. Их провели к столику в углу, у окна, за которым мокрые ветви липы скребли по стеклу. Когда подали вино, Пиаже сказал: — Я хочу задать вам еще один вопрос. Но он странный. И вы можете не отвечать. — После того, что я прочитал в вашем блокноте, странных вопросов не осталось. Спрашивайте. — Вы когда-нибудь думали о том, что мы делаем? Не в научном смысле. В человеческом. Что мы, два профессора из разных стран, пишем друг другу письма через океан, встречаемся в третьих странах, гуляем по паркам, сидим в кафе — и все это под предлогом науки. Но наука ли это? Или мы просто используем науку, чтобы говорить о чем-то другом? Выготский отпил глоток. Вино было терпким, чуть кисловатым, и он держал его во рту дольше обычного, прежде чем ответить. — Я думал об этом. Много. И я пришел к выводу, что это и есть наука. Настоящая наука. Не та, что в статьях и на конференциях. А та, что происходит между людьми. Когда один ум встречается с другим — и рождается что-то третье. Что-то, чего не было ни у одного из них по отдельности. Мы с вами — это эксперимент. Самый долгий и самый важный эксперимент в моей жизни. И я не знаю, чем он кончится. — А я не хочу, чтобы он кончался, — тихо сказал Пиаже. Они подняли бокалы. Не чокаясь — просто подняли, встретились глазами и выпили. Разговор перетек на другие темы — более легкие, более привычные. Они обсуждали статью Келера о шимпанзе, спорили о том, можно ли считать инсайт формой мышления, вспоминали смешные случаи из лабораторной практики. Но между слов, между реплик, между глотками вина продолжало звучать то, что было сказано на мосту. И то, что было записано в блокноте. Ужин подошел к концу. Они вышли в ночь. Дождь кончился. Мостовые блестели. От каналов поднимался туман, и фонари в нем казались размытыми, как на полотнах импрессионистов. Они дошли до отеля. У дверей Пиаже остановился. — Я не хочу, чтобы этот день кончался, — сказал он. — Глупо, да? — Я тоже, — ответил Выготский. — Но он кончится. И завтра будет новый. У нас еще есть четыре дня. — Четыре дня, — повторил Пиаже. — А потом? — А потом — письма. И встречи. И еще один блокнот, который я, кажется, тоже начну вести. Вы меня заразили. — Это хорошая зараза. — Пиаже вдруг улыбнулся — не иронично, а тепло, по-настоящему. — Спокойной ночи, Лев Семенович. — Спокойной ночи, Жан. Они разошлись по номерам. Но Выготский долго еще стоял у окна, глядя на темную воду канала, и прокручивал в голове страницу за страницей — не свою, его. «Я хотел ответить тем же. Но вместо этого записал. Может быть, он прочитает». Он прочитал. И он ответит. Не сегодня. Может быть, завтра. Может быть, через год. Но ответит. Потому что разговор, начатый много лет назад письмом из Гомеля, не был закончен. И не будет закончен никогда.