Блаженная

— Мы почти как настоящая семья, — улыбаясь, объявила Миррель. — Когда у одного хорошее настроение — и у остальных на душе радостно. — Ага, — не особо весело согласился Херон. — Особенно когда этот один, у которого внезапно хорошее настроение — Прыщ. Как радостно-то! Радость, впрочем, объяснялась непривычной сытостью. Прыщ, взявшийся на всех кашеварить, мог, оказывается, творить практически из ничего такие умопомрачительные штуки, что пальчики оближешь. Вопрос, почему он раньше этого не делал, почти настоящая семья благоразумно не задавала. Сам Прыщ, обсасывая сахарную косточку неведомой лесной зверушки, что-то мечтательно насвистывал и даже не думал вестись на подколки приятеля — и этим ещё больше расстраивал Херона. Причина его отличного настроения пряталась в небольшом кожаном мешке. Накануне, нежданно-негаданно, маленький отряд наткнулся на полянку лепрекона; мелкий рыжий гад, ругаясь последними словами, вынужден был отсыпать им горсть самоцветов. Блаженная, конечно, пыталась благородно отказаться, но с законами лепреконов — раз тебя заметили, будь любезен откупиться — спорить бесполезно. И теперь небольшое сокровище приятно оттягивало Прыщу, самоназначенному казначею отряда, пояс и наполняло голову светлыми мыслями (с запахом свежих простыней в таверне и доброго кувшина молодого вина). — Хлеб да соль, — донеслось до сидящих у костра откуда-то из лесной темноты. — Пустите погреться у огня, добрые люди? Херон резко поднялся, перехватывая поудобнее заточенную на манер копья палку, Прыщ, отогнав сладкие мечты, взялся за топор, и только Миррель безмятежно улыбнулась. — Люди тут, к счастью, не все, путник, — громко ответила она. — Но все добрые. Проходи, поужинай с нами. Кентавр с гномом только переглянулись и очень слаженно вздохнули. А вот вышедший из темноты оказался как раз человеком. Коренастый, крепко сбитый, он был одет в странный балахон из шкур, меха и, кажется, даже кусочков чешуйчатой кожи. Лица было не разглядеть из-под пересекающихся, вьющихся как змеи полос — то ли раскраска, то ли вовсе татуировка. Большая кожаная сумка у него на плече слегка дёргалась — хотя, скорее всего, шутил шутки неровный свет костра. Прыщ сплюнул себе под ноги и демонстративно отвернулся. — Принесла нелёгкая таталийского зверолова, — буркнул он. — Верно, карлик. — Путник расслышал, кивнул, кривовато улыбаясь. — Только порожний иду, весь улов распродал. Осталось вон, — он бросил перед собой сумку, пнул от души, — бракованное. Миррель, не отрываясь, следила за — теперь уже понятно было, что не мерещилось, — трепыхающейся сумкой. Зверолов снова пнул кожаный бок, отодвигая свою небрежно скинутую ношу подальше от костра, и послышался тихий… то ли писк, то ли свист, то ли стрёкот. — Там у вас, — придушенно спросила Миррель, — кто-то живой? — Пока живой, — вздохнул зверолов, грея у огня руки. — Морока одна. Утоплю его, гадёныша. Никак не дрессируется. — Кто там? — снова спросила Миррель. — Змий, — нехотя признался зверолов. — Чешуя красивая, а толку… — И вы его?.. Прыщ уставился на зверолова. Хитрые маленькие глазки на раскрашенном лице забегали, потом недобро прищурились… — Утоплю, — заявил он. — Вот только камень найду. Не назад же тащить. — Не убивайте, — взмолилась Миррель. Херон попытался было ей что-то шепнуть, но она легко стряхнула с плеча руку кентавра, шагнула к сумке… — Ну, если бы кто-нибудь его купил, — протянул зверолов. Развязал осторожно завязки, чуть приоткрыв сумку: блеснула золотистая чешуя, писк стал громче. — Да только кому он, убогий, нужен? — Мне нужен, — резко сказала Миррель, впившись взглядом в сумку. — Пожалуйста. Мы купим. — Нет, только не это, — шёпотом взмолился Прыщ. Покосился на Херона в поисках поддержки, но тот, похоже, был согласен с блаженной. — До-о-орого, — хитро протянул зверолов. — По вам, дамочка, не скажешь, что деньги водятся. Если только на кентавра поменяю, себе в убыток, конечно, но… — Мы сможем заплатить, — отрезала Миррель. — Прыщ, дай самоцветы! Прыщ застонал уже в голос. Блаженная дурёха всё делала не так, а ему, единственному нормальному, и слова вставить не дала. Да к утру бы, глядишь, зверолов — попадись он одному Прыщу — сам бы приплатил, чтоб от обузы избавили, а теперь… А теперь он углядел, подлец, мешочек самоцветов. И уже не продешевит. Так и вышло. Зверолов ломался, утверждал, что дикий, не поддающийся дрессировке змий — позор на его репутации, а позориться задёшево он не согласен… В итоге, естественно, Миррель швырнула в него мешочком и, больше не глядя, кинулась к сумке. — Сделка заключена, — не скрывая радости, объявил зверолов. — Если сдохнет — плата не возвращается. Ну, пойду я. Спасибо за приют. Про «сдохнет» он сказал явно не зря: змий, наконец выпущенный из сумки, выглядел ужасно. Тонкие стрекозиные крылышки поблёкли и едва трепыхались, одно было и вовсе обломано; на золотистой чешуе темнели прорехи, и от них шёл душный запах гнойных язв; крупное, вполовину самой Миррель, вытянутое тело сжималось в комок, словно пытаясь спрятаться, стать меньше и незаметнее — видать, привык получать одни побои. Блаженная друидка зашептала что-то, кинулась лечить, успокаивать несчастную тварь. Без всякой брезгливости касалась пальцами, светящимися от лечебного заклинания, гнойных язв. Змий под её ладошками крупно дрожал и тонко, испуганно стрекотал. Херон суетился рядом, подавая то воду, то чистые тряпки. — Дура ты блаженная, — выругался в сердцах Прыщ. Миррель подняла голову, удивлённая: ворчал гном постоянно, но всерьёз, с нескрываемой злостью говорил впервые. — Он теперь на наши деньги ещё дюжину таких наловит, — вздохнул Прыщ, отводя глаза. — И половину умучает. Если других блаженных не найдёт. Добро твоё, Мира, боком несчастным зверям выйдет. Хреновая у тебя в этот раз справедливость вышла. Всех язв не исцелишь, девочка. Миррель смотрела на него так, что казалось — спит наяву. Гладкий лоб расчертили резкие морщины, губы чуть шевелились, а взгляд остекленел. — Исцелю, — вдруг сказала она. Погладила ещё змия, потянувшегося за её рукой, и поднялась на ноги. — Исцелю язву. Хоть одну. И решительно пошла в темноту, туда, где скрылся зверолов. — Сиди тут, — бросил Херон Прыщу, шагая за ней. Прыщ вздохнул, перебрался поближе к огню и пристально посмотрел на змия. Тот шипел, выкручивал голову вслед ушедшим и пытался взлететь, но крылья не держали. Прыщ протянул было к нему руку, но осмелевшая тварь клацнула мелкими острыми зубами — ядовитыми, между прочим. — И что я, нормальный гном, делаю с этими блаженными? — вопросил у него Прыщ. — И самоцветы ещё… Из темноты донёсся голос зверолова — догнали таки. Он, кажется, что-то говорил про то, что сделки не отменяются… Ни Миры, ни Херона слышно не было, только внезапный треск, а следом — жуткий, но короткий вопль. Спустя пару минут Миррель, бледная, с трясущимися руками, молча вернулась к костру и сразу склонилась над змием. Тот застрекотал радостно, и не подумав скалиться. Херон, тоже бледный и безмолвный, переминался с копыта на копыто. — А самоцветы? — почему-то шёпотом спросил у него Прыщ. — Самоцветы-то наши хоть вернули? Херон посмотрел мимо него и сглотнул. Мотнул головой и вздрогнул, поёжившись. — Не с чего там возвращать, — наконец сказал он. — Бах молнией — и в пепел. Ничего не осталось. — Да что ж такое-то? — вздохнул Прыщ. — Самоцветы — они ж лучшие друзья девушек. Должны быть. А у нашей — кентавр и гном лучшие друзья. Вот что с ней делать? Херон уставился на него неожиданно серьёзно. — Что с ней делать? — переспросил он. — Не вставай у неё на пути, когда она… исцеляет язвы.