Крупным планом

      Свой следующий выходной Лёня целиком посвящает своей новой игрушке. Первая половина дня уходит на то, чтобы разобраться с инструкцией, с режимами и возможностями, посмотреть несколько обзоров и просто почувствовать, как она лежит в руках. После обеда он выбирается в город. Надо было опробовать подарок на практике.       Съемки всегда приносили Лёне удовольствие. Он просто шел по городу, периодически наталкиваясь взглядом на что-нибудь, что, по его мнению, стоило запечатлеть. Обычно это были мелочи, которые в такие моменты начинали казаться ему удивительными — птицы на проводах, деревья в каплях дождя, солнце, бегущее по крышам, одинокий одуванчик посреди газона. По сути, попытка снять это не так, как он это видит, а так, как он это чувствует, была лишь половиной процесса. Другой половиной как раз был этот вдохновляющий поиск. Ощущение, что мир полон красоты, если к нему присмотреться.       Это позволяло очистить голову. Не думать о том, о чем он мучительно думал ночью накануне. Итак, ему исполнилось двадцать пять. Четверть века, большая цифра. Серьёзная. Ему двадцать пять и он одинок. Более того — он никогда не состоял в отношениях. И теперь холодный страх кладет на него руки, стоит только ему оказаться в постели — что, если так будет всегда?       Когда Леня понял, что ему нравятся мужчины? Он не мог сказать этого. Наверное потому, что слишком долго не позволял себе о таком думать. Когда им было лет четырнадцать, в их компанию, до этого чисто мужскую, начали вливаться девчонки. Так получилось как-то само собой, что все разбились на пары. Лёне тоже «досталась» одна. Её звали Оля, и она была очень милой. Оля ходила в художественную школу — Лёнина заветная мечта. Не то, чтобы его родители когда-то всерьез были против. Они вообще не ограничивали сына в плане его развития. Хобби — это чудесно. Просто...       Просто у родителей были ожидания. У родителей ведь всегда есть ожидания. Они всегда хотели, чтобы он занимался каким-нибудь спортом — чтобы не рос таким астеничным, длинным и тонким. А ещё шахматами — они развивают разум, учат продумывать и планировать. Само собой английский язык. Без него сейчас никуда. И неплохо бы ещё что-нибудь связанное с компьютерами. За этим будущее. Художественная школа отнимала бы слишком много времени. Когда Лёня решился заговорить об этом, будучи ещё мальчишкой, отец посадил его напротив себя на кухне для серьёзного разговора. Через полчаса Лёня согласился, что ему это не нужно. Согласился внешне. Внутренне ему казалось, что его мечту порвали на клочки и выбросили.       А Оля ходила в художественную школу. Она ведь девочка. Девочкам можно рисовать, заниматься танцами и вокалом. И всё, что оставалось Лёне — помогать ей носить её папки с рисунками. Его дом был ближе к художке, куда она ходила. Иногда они заходили к Лёне домой, пили чай, болтали. Иногда получалось так, что его родители были дома. Оля показывала им свои рисунки. Лёнина мама восхищенно охала и говорила, что у девочки большой талант.       Леонид не был уверен, что они встречались. Но, кажется, все вокруг были. Более того, их отношения каким-то образом оказались самыми долгоиграющими из всех. Несмотря на то, а может, и благодаря тому, что кроме нескольких неловких поцелуев между ними никогда ничего не было. Они бродили по городу, разговаривали, иногда заходили друг к другу в гости. Чаще она к Лёне, конечно. И тогда его родители учтиво громко стучали в дверь его комнаты прежде, чем туда заглянуть. А больше ничего и не было. Когда Оле исполнилось шестнадцать (она была старше Лёни на семь месяцев), она встретила другого мальчика, в которого влюбилась. Топтунов помнит до сих пор яркий платок, который она дергала в руках, когда рассказывала ему об этом. Его совершенно не беспокоило то, что она любит другого юношу, и что теперь они не могут «быть вместе», он с удовольствием был бы её другом. Но кажется, в подростковом мире подобное не котировалось. И не стало прогулок до художественной школы с обсуждением различных эпох живописи, и посиделок у него в комнате, с чаем и её быстрыми зарисовками на альбомных листах.        Знал ли он в тот момент, что его вообще не тянет к девушкам? Думал ли о том, что именно поэтому никогда не пытался обнять её крепче, целовать её дольше, скользнуть ладонью под одно из её легких платьев? Лёня не думал об этом. Не думал и после. Его старые друзья стали взрослее, активнее. Посиделки с ночёвкой, всегда напоминавшие «праздник непослушания» тоже стали взрослее. Теперь на них появились алкоголь и девчонки. Многих из них Лёня не знал. Они казались ему ночными существами — Топтунов никогда не встречал их при свете дня, не видел их в школе или на улице. Но в темноте они материализовывались по короткому звонку. Яркие и шумные. Несколько раз, когда его мозг вдруг приходил в себя после непомерной для него дозы алкоголя, Лёня обнаруживал, что какая-нибудь из них сидит у него на коленях. Или что они целуются в углу дивана, и глубокий вырез её кофточки опустился так низко, что в нём можно в подробностях рассмотреть белье. За такое обычно было стыдно.       Наверное, тогда он впервые догадался. Не потому, что девочки его не влекли. Его мама иногда говорила, что к нему всё приходит чуть позже. Отец учил, что юноша должен быть серьёзным, и к выбору спутницы жизни тоже относиться серьёзно. А ещё, что девушек нужно, в первую очередь, уважать. С этим у Лёни проблем не было.       Просто однажды всё как-то сложилось. С ними был парень, Юра, кажется. Из другого города, приехал к кому-то, Лёня уже не помнил, к кому. И не помнил, почему так получилось, что в разгар «вечеринки» именно он пошёл провожать этого парня домой. Зато помнил, как они шли. От Юры пахло сигаретами — он курил по дороге. Он был выше и крупнее, шире в плечах. Весь какой-то большой, хорошо сложенный, в отличии от самого Топтунова.        В Юрину квартиру, где почему-то никого не было, они почти завалились. Лёня не хотел заходить, но хозяин квартиры, кажется, совсем потерял ориентацию в пространстве и пошёл в спальню в куртке и обуви. Лёня пошел следом. А потом как-то так вышло, что они оба оказались на кровати, и куртке на Юре уже не было. Зато сам он был на Топтунове сверху — тяжелый и очень горячий. Он и уснул так — дыша в Лёнину шею и раскинувшись на нём. А Лёня... Он лежал в темной тишине чужой квартиры, наполняемой только чужим сопением, и старался не думать о том, мыслей о чем он будет избегать ещё по меньшей мере три года.       Он закончил школу и поступил в университет. Старая компания развалилась, появились новые друзья и приятели. Многие из них уже встречались с девушками, другие были одиночками, интересующимися в основном учебой. Лёня держался тем же курсом. У него появились первые деньги, на них — первая собственная камера. Новое хобби занимало время, свободное от учебы.       Это хобби в итоге и привело его к полноценному открытию себя. Просто фотографировать ему было не интересно. Он пытался учиться, становиться лучше. А учиться можно было у мастеров. Так он и натолкнулся на яркие работы, наполненные чем-то, что Лёня всегда мечтал заложить в свои снимки. Вскоре, он стал интересоваться этим человеком, далеким и совершенно незнакомым. Сперва — его снимками, потом — историей его творчества. А потом — его жизнью.       И оказалось, что где-то там, за многие-многие километры, жизнь совсем другая. Там другой язык, другие дома, другая еда и другое небо, кажется. А ещё там можно встретить мужчину и жениться на нём.       Лёня никогда не думал об этом прежде.       А потом он сидел в темноте, прижавшись спиной к стене своей комнаты, листал фотографии чужой свадьбы и ощущал, как внутри что-то дрожит и дергается.       Теперь он думал об этом постоянно.       Он никогда не встречался ни с кем. Даже не пытался. Всё откладывал, всё думал. Сперва — закончить учебу. Потом — найти работу, стать самостоятельным. Потом — съехать от родителей. Они не поймут. Не примут. Он знал это, потому что его всегда воспитывали правильно. Потому что отец кривился, когда слышал по телевизору о чем-то подобном. Потому что мать любила говорить, что это всё грязь, что она — для больших городов, а у них тут, к счастью, такого нет.       И она была, наверное, права. Лёня никогда не видел ничего подобного у них, здесь. Все вокруг женились, заводили детей и жили так, как положено. Казалось, это он один такой неправильный, и его удел — пытаться не выделяться. Может быть, если приложить усилия, если составить план, он сможет переехать в Москву или в Питер? Или мечтать о подобном слишком глупо? Он мечтал. Позволял себе это. А потом встретил Сашу.       Это не была любовь с первого взгляда. Конечно, Акимов ему понравился сразу, но ему нравились и другие, и он привык не думать об этом. Просто Саша оказался особенным. Таким, рядом с которым было просто хорошо. Говорить с ним, или просто ощущать его молчаливое присутствие рядом. В какой-то момент Лёня понял, что ждет каждой встречи, каждой возможности поговорить. А потом понял, что это — уже не просто одиночество, не просто нужда в друге.       Он не хотел говорить, даже самому себе, что влюбился. Но разве от того, что он не использует это слово, станет лучше? Хотел он того или нет, но он влюбился. Впервые в жизни. И, кажется, абсолютно безнадежно. И что делать с этой своей первой любовью, наполнившей его целиком, он не знал. Как не знал и что делать с собой, таким неправильным, таким неудачным.       Ему двадцать пять. Он никогда не состоял в отношениях. Он понятия не имеет, как их заводить и поддерживать. Он никогда... Не был ни с кем близок. Морально или физически. И по ночам к нему приходит липкий страх, что так будет всегда. А ещё — ноющее ощущение пустоты и глупая ревность, на которую он не имеет права. Саша всегда такой уверенный и улыбается так светло, вряд ли такой человек ложится в постель один.       Лёня хотел бы оказаться в его постели.       За эти мысли стыдно каждое утро.       Следующая смена встречает его вызовом «в офис». На деле ещё в коридоре его ловит какой-то человек, имени которого Лёня не помнит, но который, очевидно, знает его.       - Ты же вроде снимаешь, да? - он ловит Топтунова за локоть и начинает вот так, без приветствия.       - Я... Ну, немного, - и откуда все вокруг теперь знают про его хобби? Город, конечно, небольшой, и Лёня, гуляя по нему с камерой, часто встречал кого-то из коллег, но он никогда не думал, что... Это кому-нибудь интересно.       - И камера у тебя есть, да? - ещё один уточняющий вопрос. Камера? Она у него была и раньше, а теперь, благодаря Саше, даже практически профессиональная. Честно говоря, эта камера куда выше его уровня.       - Есть, - кивает Леонид, хмурясь. К чему вдруг эти вопросы?       - Дело такое. В пятницу вечером — корпоратив. Отмечают юбилей Брюханова в должности. Будет начальство, большое и поменьше. Надо красиво снять, выложим потом на наш официальный сайт, - парень всё не выпускает его локоть. - Фотографа никто приглашать не хочет, естественно, журналистов нам там тем более не надо.       - И я должен..? - Топтунов успел отработать здесь четыре месяца, а потому пока не был знаком с внутренними традициями.       - Придешь, сфотографируешь красиво поздравления, сотрудников, всякие там официальные моменты. Но ничего лишнего. Потом приведешь фото в божеский вид и отправишь мне по электронке. А тебя за это покормят, - объясняет сотрудник поучительным тоном. - В пятницу. Понял?       - Понял, - кивает Лёня. В голову даже как-то не приходит, что он может отказаться. Ему вообще редко удается кому-то в чем-то отказать.       - Вот и отлично. Я скажу Акимову, он тебя возьмет с собой. Не забудь технику, - его наконец отпускают. - Всё, иди. У тебя смена.       - Да, конечно, - Топтунов встряхивает головой. Ощущение странное. На него повесили очередную обязанность, выполнять которую он не хочет, а он не сумел даже вяло на это возразить. Почему с ним постоянно случается что-то подобное?       Он не хочет ехать ни на какой корпоратив. Там наверняка будет душно и шумно, а ещё много народу — он не любит такие мероприятия. А ещё он не умеет их снимать. Он вообще не умеет снимать людей. Почему же все вокруг считают, что это главное, что может попадать в объектив камеры?       До пятницы он изводит себя этим. Надо было отказаться. Появляются даже совсем глупые мысли, сказаться больным, например. Леня даже правда начинает чувствовать себя неважно к пятничному вечеру, но звонок Саши с обещанием заехать через полчаса действует как отличное лекарство — бодрит, тонизирует. Разве что настроение не повышает. В машину он падает с камерой в обнимку и чуть подрагивающими пальцами.       - Ну ты чего? - добродушно усмехается Акимов. Он выглядит хорошо, даже очень. Гладко выбрит, в непривычно яркой рубашке, рукава которой вздернуты высоко на его руках, уверенно лежащих на руле. Лёня смотрит на эти руки долгим, внимательным взглядом.       - Я не умею снимать людей. И массовые мероприятия, - бормочет Лёня, пристегиваясь, чтобы хоть немного отвлечься от созерцания.       - Ты просто самокритичен, - вздыхает в ответ Саша, выруливая со двора. - Я видел, как у тебя получается. Все будет отлично.       - Снимать людей — не то же самое, что здания, - напоминает Леонид, справившись с ремнем. Теперь занять руки нечем, и он ещё раз проверяет камеру.       - Послушай, никто не ждет от тебя художественных портретов, все в кадре стоят ровно, глаза ни у кого не красные? Значит, сойдет, - Акимов усмехается, а затем, заметив, что Лёня всё ещё бегает глазами по салону машины, протягивает руку и хлопает его по колену. - Всё будет отлично. Ты справишься.       - Я просто не люблю такие мероприятия, - тихо добавляет Топтунов и почему-то надеется, что Саша не уберет руку. Но тот возвращает ладонь на руль.       - Я тоже, - чуть кивает мужчина. - Знаешь, если бы они тебя не позвали, я бы нашел повод не пойти.       - То есть ты только из-за меня туда тащишься? - Лёня опять переводит на Акимова взгляд, но на этот раз всматривается в его профиль.       - Ну не брошу же я тебя там одного, - Саша смеется, а потом чуть поворачивает голову. - И не думай об этом. Всё будет хорошо.       Первый час Лёне не дают даже присесть. Он фотографирует гостей сначала на улице, несмотря на начавшийся дождь, потом в зале. Потом начинается «официальная часть». Кто-то кому-то жмет руки, официально вручаются какие-то грамоты и подарки, произносятся тосты. Столов в помещении несколько, и Лёня со своей камерой вертится вокруг главного. Несколько человек дают ему указания о том, что и как снимать, но остальным, похоже, нет до него вообще никакого дела. Где-то через полтора часа наступает время «неофициальной части», и Топтунову советуют пока исчезнуть. Оно и понятно, алкоголя на столах и в крови начальства становится всё больше, и тут уже не до съемок.        Теперь Лёня глазами отыскивает Сашу. Тот устроился далеко, в дальнем конце другого стола, и Топтунов подходит к нему, на ходу просматривая часть снимков. Вроде — не так уж и плохо. Главное, чтобы это потом одобрили. Саша сидит как бы «во главе» стола, по левую руку от него на стуле сидит Ситников, с которым они о чём-то беседуют. Место напротив Анатолия, на диванчике, свободно, но перед ним стоит полная еды тарелка. Лёня замирает, оглядываясь, куда можно присесть.       - Садись, - Саша указывает на диванчик, а затем замечает непонимающий взгляд Лёни, уставленный на тарелку. - Это я тебе набрал. Поешь.       - Только сейчас Топтунов понимает, что действительно страшно проголодался. Он на всякий случай прячет камеру в чехол, а потом падает на диванчик и принимается за еду. Надо сказать, что «гонорар» оказывается очень неплохим. Или просто чувство голода достигло определенной отметки? По крайней мере, Лёня увлекается. Пока он ест, музыка становится громче. Ситников рассказывает какую-то забавную (судя по реакции Саши) историю, и Топтунов сперва пытается прислушаться, но затем бросает эти попытки.       История завершается смехом Акимова, и Ситников, переведя взгляд, натыкается им на Лёню, упустившего половину. Он делает молодому человеку знак сдвинуться в сторону, благо Лёня худой, и не особенно помешает этим сидящему возле него человеку. Леонид тут же сдвигается, и Анатолий Андреевич, обогнув стол и сидящего Акимова, падает на диванчик возле него. Теперь вся троица ближе друг к другу, и говорить будет удобнее. Впрочем, музыка всё ещё слишком громкая. Поэтому Ситников за плечо наклоняет Лёню ближе к себе и принимается повторять свою историю.       Она действительно оказывается забавной. Про то, как провожали на пенсию бывшего руководителя АЭС, и что происходило на корпоративе по этому поводу. Вот только не успевает история достичь максимальной точки, как Лёня вдруг чувствует, что ему становится не по себе. В воздухе начинает отчетливо веять сигаретным дымом, сыростью и гневом. Он поднимает глаза от своей тарелки и наталкивается на ледяной взгляд Дятлова. Тот ничего не говорит и ни с кем не здоровается. На его волосах и пиджаке — мелкие капельки, судя по всему, только с улицы. Дятлов выдвигает стул, на котором недавно сидел Ситников, падает на его место и, налив себе водки из маленького графинчика, опрокидывает в себя рюмку под взглядом замершего Лёни. Ситников замолкает на несколько секунд, а затем, как ни в чём ни бывало, продолжает, но концовка истории получается уже отнюдь не такой смешной.       - Анатолий Андреевич, можно Вас на пару минут? - интересуется Дятлов, ни на секунду не перестававший следить за коллегами.       - Конечно, - Ситников поднимается с дивана. Степанович поднимается тоже и резким шагом направляется через зал, вынуждая последовать за ним. Через неприметную арку они ныряют в коридор, где Дятлов открывает дверь одной из туалетных комнат, а затем резко заталкивает Ситникова внутрь.       Помещение маленькое, зато полностью закрытое. Унитаз, раковина, держатель для полотенец, зеркало. Ничего лишнего. Дятлов щелкает замком и на всякий случай проверяет, закрылась ли дверь, покрутив ручку.       - И что это значит? - Ситников складывает руки на груди и смотрит с интересом, ждет, пока собеседник обернется.       - На колени, - тон у Дятлова такой же ледяной, как и его взгляд. Андреевич мотает головой. Это попросту не серьёзно. - Я сказал на колени.       В этом голосе нет угрозы, нет злости. Но в нём такая сила, что ноги подкашиваются сами собой. И Ситников, сам не веря в реальность происходящего, опускается на колени. Дятлов расстегивает ширинку, расправляется с бельем, а затем лезет за сигаретами, пока его любовник, ощущая только биение своего сердца в ушах, аккуратно обхватывает член губами.       Ситников одной рукой держится за бедро мужчины, а второй помогает себе. Вскоре под ласковыми губами член окончательно встает, и заглатывать его становится всё сложнее. Впрочем, Анатолий справляется, пока Дятлов возится с зажигалкой, закуривая. Но стоит только ему сделать первую затяжку, как он опускает руку, властно сжимая волосы Ситникова, и насаживает его до упора. Тот тут же давится, хрипит, но не делает даже естественной, рефлекторной попытки отстраниться. И Дятлов отпускает. Снова дает проявить инициативу, и в благодарность Ситников старается сжимать губы плотнее, напрягать горло и вылизывать тщательнее.       Процесс заводит его невероятно. Особенно когда сквозь музыку он слышит, как по коридору ходят люди. И когда Дятлов снова берет его за волосы и насаживает, он лишь жмурится. На этот раз Степаныч не отпускает долго. Так, что становится окончательно понятно — это наказание. Так, что когда рука всё-таки дергает его назад, приходится отстраниться и прокашляться. Но Дятлов отдохнуть не дает — снова прижимает лицом к своему члену, и приходится, едва отдышавшись, снова насаживаться, пока не насадили так же грубо и жестко.       После очередной затяжки рука с сигаретой опускается, и у Ситникова мелькает шальная мысль, что эту сигарету потушат о его кожу, где-нибудь ниже шеи, под рубашкой. Нет, нет. Дятлов слишком осторожен с такими вещами. Он только сжимает этой же рукой подбородок Ситникова, когда тот на мгновение выпускает изо рта головку.       - Старайся лучше, - велит он жестко. И Ситников старается. Разводит колени чуть шире, чувствуя как собственное возбуждение из ощутимого становится острым. И ускоряет темп как может, подключая весь свой опыт и всю самоотдачу. Дятлов снова сжимает его волосы, но вниз больше не тянет, лишь слегка направляет рукой. Движения становятся ещё быстрее, резче. Сигарета отправляется в раковину, освободившейся рукой Дятлов сжимает шею любовника сзади, чуть запрокидывает голову и кончает, убедившись, что наполняет чужой рот.       Потом его руки разжимаются. Ситников, не поднимаясь с коленей, оборачивается и сплевывает в унитаз, спускает. Несколько секунд он ждет. Дятлов застегивает ширинку и ремень, поправляет свою рубашку. Значит, ничего больше не будет. Низ живота неприятно напоминает о себе. Но это ведь наказание, не так ли. Вот только за что?       Ситников поднимается и споласкивает рот над раковиной. Затем его разворачивают за плечи и тщательно, но грубо вытирают ему рот платком, словно ребенку. Только закончив с этим Дятлов выходит из помещения и тут же захлопывает за собой дверь и тут же прижимает её своим телом снаружи.       - Я не видел, как Вы пришли, - раздается смутно знакомый голос. Ситников замирает. - Даже не поздоровались.       - Хотел покурить, а там такая погода, пришлось здесь, - отзывается Дятлов. Секунды тянутся. Наконец дверь второго туалета открывается, и тот, с кем Анатолий Степанович говорил, исчезает за ней. Дятлов отпускает дверь, и Ситников спешит выйти.       В зал они возвращаются молча. Анатолий Андреевич надеется, что на этом экзекуция окончена, но его спутник, кажется, останавливаться не собирается.       - Топтунов, ты же вроде с камерой? - бросает он, подходя к столу. - Сфотографируй нас вместе, на память.       Он замирает чуть в стороне от стола, и Ситникову ничего не остается, как остановиться рядом с ним, позволив положить ладонь на свое плечо.       - Ты мой, - тихо, так, что из-за музыки его не возможно услышать даже в метре, произносит Дятлов, пока Лёня возится с камерой. - А теперь улыбайся.       Оба мужчины смотрят в объектив и улыбаются. Но улыбки у них получаются очень разными.