Крупным планом

      Анатолий Ситников назвал бы свою жизнь... Спокойной. Благополучной. И даже несколько тихой. В целом, она его полностью устраивала начиная с самого детства. Хорошая семья, неплохие оценки, в его детстве не было каких-то огромных травмирующих переживаний, трагедий или давящих проблем. Всё было хорошо. Просто, понятно, закономерно и ровно. Всё как у всех.       Юность, первая любовь, поступление в университет. Встречи и прощания, планы и мечты, хорошие и плохие дни. Ничего экстраординарного. Анатолий никогда не считал, что выделяется среди окружающих. Его жизненным принципом было принимать людей такими, какие они есть. Себя в том числе. Окружающие вообще характеризовали его как человека... Понимающего. И терпеливого.       Потом был переезд в Балаково. Не мечта всей его жизни, сказать прямо. Но... Работа, перспективы, возможности. Почему нет? Он всё обдумал. И потом, никогда не поздно всё поменять. Ему здесь даже понравилось. Город подходил по темпераменту. Разве что с личной жизнью тут было как-то сложнее.       Сперва был короткий роман с коллегой. К счастью, им обоим хватило ума прекратить всё быстро и тихо, так, чтобы ни у кого не было проблем. Затем - череда каких-то женщин, которые даже ему казались слишком пресными. Потом - знакомства в сети. Он всегда говорил честно - готов забрать к себе, обласкать и обеспечить. Но тоже как-то не складывалось. А потом...       Он не понял, в какой момент это началось. Самое начало всегда отследить сложно. Просто в какой-то момент он осознал, что в его личное пространство вторгаются. Нагло, бесцеремонно даже. Этот человек, Анатолий Дятлов... Он не флиртовал, даже не пытался. Он не делал намеков. Он рассматривал, он подходил ближе, чем требовалось, касался, когда в этом не было никакой необходимости. И почему-то это было странно, потому что, несмотря на явную заинтересованность, от этого человека веяло холодом.       А потом... Они из-за чего-то поспорили. Не поругались даже, Ситников вообще не ругался ни с кем. Просто позиций своих не сдавал. Дятлов повысил голос. Ситников продолжал возражать. А потом была пощечина.       Она была резкой, внезапной, неожиданной. Ситников никогда даже подумать не мог, что рабочие моменты могут дойти до физической конфронтации. Но Дятлов стоял и смотрел так, словно всё это было естественно, нормально. А потом растянул губы в улыбке и тихо спросил:       - Нравится?       Дальше все было понятно как-то интуитивно. От этого человека следовало держаться подальше, но Толя не прислушался к голосу разума. И через пару недель оказался у него в квартире. В его кровати, на его столе, на его полу. И это было хорошо. И плохо. Больно, приятно, невыносимо, невозможно, ярко, сильно и... И он не смог бы отказаться от этого, даже если бы очень захотел. Но он не хотел.       Что было между ними? Роман? Нет, Ситников не назвал бы это романом. Они никогда не обсуждали чувства или что-нибудь подобное. Дятлов наверняка счёл бы это просто глупостью. Никаких чувств, никакой ненужной мишуры. Отношения? Нет. Отношения предполагали бы какую-то ещё близость, кроме сексуальной. У них не было свиданий, они не проводили вместе "свободное время" и почти не разговаривали. Он мало что знал о Дятлове вообще, если вдуматься. Тогда что? Секс?       Ситников привык думать, что дело не в сексе. У него были хорошие, даже очень хорошие любовники раньше. Он умел получать удовольствие от близости. Но здесь было что-то другое. Что-то, зачем он мог вернуться только в этому человеку. Что-то, заставлявшее его забывать обо всем. Даже о собственной гордости.       Как сегодня, например. Он поднимается на нужный этаж и звонит в дверной звонок, чувствуя, что нетерпение может свести его с ума. Последние мгновения напряжения. Он ждёт, когда дверь откроется. Его впускают молча. Указывают на дверь спальни. Там горит яркий свет. Он разувается в прихожей, оставляет рюкзак там же, где всегда, и проходит в комнату.       На столе стоит что-то, что он не может рассмотреть. Это вызывает легкую тревогу. Обычно вещи в помещении ему хорошо знакомы. Большое кресло выставлено почти в центр комнаты, свет очень яркий. Он замирает на пороге, ждёт.       - Снимай футболку, - велит Дятлов. Он оборачивается и внимательно осматривает Ситникова, пока тот выбирается из одежды. В руках у него черный маркер.       - Что такое? - интересуется Анатолий, замечая ещё один стул, повернутый боком. На нём - упаковка черных латексных перчаток.        - Ты ведешь себя неподобающе. Пришло время тебя украсить, чтобы не забывал, чей ты, - спокойно произносит мужчина. - Подойди, встань сюда.       - Я не хочу, - смысл происходящего доходит до Ситникова, когда он замечает, что именно лежит на столе. Нет, так нельзя. Он не сможет нормально скрыть это.       - Заткнись, Вещь. Никто не спрашивал твоего мнения, - уголок дятловских губ дергается презрительно, и взгляд становится таким, сто Ситников против своей воли шагает на указанное место. - Ты будешь делать то, что я скажу. Руки по швам. Теперь вытяни в стороны. Теперь подними вверх. Опусти. Хорошо. Теперь ещё раз.        Маркер выводит линии и точки на коже. Несколько раз Дятлов стирает что-то ватным диском, смоченным в чём-то холодном, и Ситников едва заметно ежится. Он косится вниз, на руки, размечающие его соски, а затем закрывает глаза. Как он будет прятать это под одеждой? Особенно под легкой. И в то же время он не смеет возражать, хотя, казалось бы, имеет на это полное право. Это ведь его тело. Или с того момента, как он переступает порог этой квартиры, его тело - просто игрушка Дятлова? - Садись, руки на подлокотники, - велит Дятлов, закончив с разметкой. Теперь в ход идут веревки. Они крепко привязывают руки Ситникова, от запястий до локтей, к подлокотникам кресла, оставляя ноги свободными.       Потом он отходит в сторону. Переставляет на стул металлический поднос, открывая его содержимое. И натягивает перчатки. Ситников шумно сглатывает, глядя на это. Он мог бы бесконечно смотреть, как Дятлов облачает свои руки в черный латекс. Он мог бы мастурбировать, думая об этом.       - Ты можешь не смотреть, но не смей кричать, - объясняет условия Дятлов. Катетер извлекается из упаковки и Ситников зажмуривается. Он чувствует, как Дятлов приближается, как касается пальцами в перчатках его груди, а затем - резкую, сильную, жалящую боль. Он втягивает воздух через рот. Первая вспышка - входное отверстие, вторая - выходное, третья - кода Дятлов продевает в образовавшийся канал серьгу. Ситников всё-таки опускает голову и смотрит вниз. От его груди бежит вниз тонкая струйка темной крови, а пальцы Дятлова ловко и уверенно закручивают крупный металлический шарик с одной стороны штанги. Он сглатывает.       Дятлов аккуратно вытирает кровь смоченным в каком-то препарате ватным диском и, наклонившись, с усмешкой дует на свежий прокол, пока Ситников пытается отдышаться. Кричать нельзя. Дятлов меняет перчатки, а затем вытаскивает новый катетер. Ситников снова жмурится, пока мужчина возится с обработкой. Он может не волноваться о своей безопасности. Он вообще ни о чем может не волноваться.       - Второй раз больнее, - шепчет Дятлов, снова вынуждая сглотнуть. И опять колет, легко и уверенно. Ситников прокусывает собственную губу, чтобы не издать ни звука. Один, два, три. Вход, выход, серьга. А потом он ощущает чужой язык на своей коже, собирающий с груди кровь, и его ведет так, что он откидывает голову назад и мотает ею, а ещё дергает связанными руками.       Потом Дятло прижимает к соску обильно смоченный диск и накрепко заклеивает большим пластырем. Сперва один, потом второй. И, поставив колено между ног Ситникова, чуть надавливает, опирается о кресло, приближаясь.       - Было больно? - спрашивает он, глядя сверху вниз.       - Очень, - хриплым шёпотом отзывается Ситников, облизывая губы.       - Но тебе понравилось. Я знаю, - он сильнее надавливает коленом, и Ситников разводит ноги ещё шире, как может. Конечно. - Ты будешь обрабатывать проколы. Каждый день. Я дам тебе упаковку хлоргексидина, будешь аккуратно промывать всё каждый день. Понял?       - Да, я понял, - повторяет Ситников сипло.       - Ты будешь хорошо следить за своими украшениями. Не будешь снимать их. И когда придет время, я куплю тебе новые, - Дятлов ерошит его волосы. - Покажи, как сильно тебе понравилось.       Ситников шумно сглатывает. Потом тянется и ловит губами молнию на чужой ширинке, продолжая всматриваться Дятлову в лицо. Он тянет её вниз, расстегивая с невероятно оглушительным звуком, и тут же получает звонкую пощечину.       - Плохая Вещь! Кто тебе разрешал?       - Простите...       - Что ты там бормочешь?       - Простите, Анатолий Степанович, я должен был спросить разрешение.       Дятлов отстраняется. Отходит. Тщательно убирает все, что использовал. Ситников сидит, пытаясь отдыхаться и привыкнуть к новым ощущениям. А ещё ждет, что будет дальше. Наконец Дятлов заканчивает с уборкой и кидает ему футболку.       - Надень, - велит он ровным тоном. Ситникову остается лишь подчиниться. Затем его тянут к столу. Столов в квартире несколько, этот - письменный, вытянутый, сейчас отодвинут от стены. В него мужчину упирают животом. Дятлов снимает с него штаны и бельё. Сам, резко дергая ткань вниз.       - Ты будешь держаться руками вот так, - Дятлов наклоняет его и, уложив ладони Ситникова на край столешницы, ставит его предплечья на гладкую поверхность. - Ты будешь держаться хорошо. Иначе ты можешь задеть свой новый пирсинг. Ты понял?       - Да. Я Вас понял, - соглашается Ситников тихо. И послушно расставляет ноги, когда Дятлов толкает его щиколотки мыском своего ботинка. Он слышит, как мужчина сзади опять натягивает перчатки, а потом наклоняется вперед чуть сильнее, когда его начинают смазывать.       Этот этап не длится долго. Вскоре он ощущает пальцы в своих волосах, которые тянут его голову вверх. Он видит окно, черное небо и свое слабое отражение. И приоткрывает рот, когда Дятлов толкается впервые. Темп тот берет сразу. Ситников даже не стонет, просто воздух как будто выходит из легких с каким-то звуком. Его сознание больше не может выносить всё это, и разума не остается. Только голодное до ощущений тело. А ощущений много. Так много, что его буквально рвет на кусочки, и кажется, что ещё немного, и он не выдержит всего этого и провалится в черную бездну.       Но он держится. Держится, захлебываясь воздухом, сжимая пальцами край столешницы сильнее и сильнее. В голове стучит собственное сердце, но он знает - нельзя опускаться на стол, нужно крепко держать свой корпус напряженными руками. Даже когда Дятлов толкается так сильно, что выбивает из него весь кислород разом.       - Можно мне кончить? - шепчет он, прикладывая к этому все оставшиеся усилия воли. Навык просить отточен почти до совершенства.       - Что? - Дятлов останавливается. Замирает, и это невыносимо. Ситникову кажется, что если он не начнет вколачивать его в этот стол снова, у него просто остановится сердце. Он не выдержит. Поэтому он собирается.       - Анатолий Степанович, пожалуйста, можно мне кончить?       - Можно, - произносит Дятлов тихо. И возвращается к размашистым, уверенным движениям. Сегодня он даже щедр. Опускает руку, всё ещё облаченную в перчатку, вниз, и быстрыми движениями проводит по чужому члену. Ситников стонет на одной ноте, чувствуя, как его всё-таки рвет на куски, а по телу проходит судорога, и кончает, почти теряя рассудок.       Его почти вырубает. Он теряет контроль над происходящим, теряет ясное понимание всего вокруг. Конечности становятся легкими, сердце - тихим, а мир - ярким. Он чувствует, как Дятлов продолжает толкаться, ещё быстрее и резче, а потом кончает следом, на последок звонко ударив ладонью по взмокшей ягодице партнера.       Как только его выпускают, Ситников стекает на пол. Оседает и тяжело дышит, глядя в одну точку. Дятлов швыряет ему на пол большую упаковку влажных салфеток и отходит к креслу. Как только руки перестают трястись, Ситников приводит себя в порядок. Насколько может. Поднимается на ноги. Критически осмотрев его, Дятлов подходит ближе и стаскивает с мужчины футболку. Она пропиталась кровью и лекарством.       - Надень чистую и сходи умойся. Я вызову тебе такси.       Лёня переминается с ноги на ногу. Теперь вся эта встреча кажется ему ошибкой. Что он будет делать, если Саша выйдет? Как смотреть ему в глаза? Как говорить? А если и нет, то как ему разговаривать с этим... Никитой? О чем? Как сдержать себя, если всё внутри уже горит и тянет, словно у него отобрали самое дорогое. Хотя он всего то навсего узнал, что тот, кто никогда не был его, никогда и не будет.       Он замечает Никиту сразу, когда тот выходит из подъезда. Поднимает руку и машет ему, и тот, заметив Леню, спешит к пешеходному переходу. Бежать становится поздно. Тотунов закрывает глаза и мысленно считает до десяти. Нужно успокоиться.       - А вот и я. Давно ждёшь? - парень почти подбегает к нему, сходу протягивая руку, украшенную необычной татуировкой. На тонкой черной линии силуэт леса медленно переходит в очертания большого города. - Никита.       - Лёня, - представляется Топтунов, пожимая чужую руку. И смотрит. На три серьги в ухе, на модную стрижку - хвост из волос на макушке и выбритые виски, на футболку с ярким узором, облегающую спортивное тело, на узкие светлые джинсы...       - Ну что, пойдем? - Никита улыбается дружелюбно. Демонстрирует ряд идеальных белых зубов, как в рекламе. - Эй, ты чего завис?       - Ничего, просто думаю, что ты в жизни красивее, чем на фотографиях, - смущенно произносит Леонид, сжимая ремень своей сумки. Очень красивый. Лёня не смог бы с ним тягаться, даже если бы приложил все имеющиеся у него силы.       - Спасибо, конечно. Только ты смотри не влюбись. У меня есть кое-кто.       - Да, я понял, - Лёня бросает короткий взгляд на окна дома напротив. За одним из них этот "кое-кто" отдыхает после неплохо проведенной ночи. И ждёт, когда его парень вернется с прогулки. Лёня сглатывает и выдавливает из себя улыбку. - Пойдем. Я сфотографирую тебя в каком-нибудь красивом месте...