А мне оставь хотя бы боль

— Я не утратил разум, друг мой, я влюблен! — Ведь то синонимы в нашем несовершенном мире, а в совершенном мы любили б сердцем, а решения все принимали б головой. — Но голова моя все там же, где и раньше! — Парни, все круто, но Миша. Ты не должен его переубеждать, ты понимаешь, что в любом случае пойдешь за ним. Ты сейчас должен говорить так, будто пытаешься убедить себя самого не любить его и будто сам с собой ведешь перепалку. А ты сейчас его отговариваешь.       Джаред говорил еще что-то, но Миша невольно перестал слушать. «Я люблю его? Вернее, мой персонаж любит его персонажа? А почему я упустил этот момент?» — он посмотрел на Дженсена еще раз. «Как я упустил? Его нельзя не любить» — Каждым своим словом ты должен оплакивать себя, ведь осознаешь, что обречен в любом случае, и говорить с ним ты должен так, будто тебе больно смотреть на него, но ты не можешь отвернуться. Понимаешь? — Миша кивнул, предполагая, что примерно это он сейчас и испытывает. Они не разговаривали вне сценических образов уже два дня. И каждый раз, видя Эклза, он чувствует боль, и неважно в реальности он видит или в подсознательном. — Давайте с последней фразы, — Джаред сел обратно на свое любимое место с зрительном зале (третий ряд по центру), отпил газированной воды из горлышка бутылки и устало откинулся на спинку. — Но голова моя все там же, где и раньше! — Всем ли людям свойственен самообман? И если так, то он, должно быть, передается от старых молодым, как мудрость с каждым годом набирая вес. И робкая ложь самому себе по юности становится крупным враньем в летах. А может даже, генетическим путем, как склонность к аллергии или пьянству, самообман передается. Или же напротив, как яркий волос рыжий, теряя с каждым годом свои силы, на солнце выгорая и тускнея от переживаний, самообман выгорает в человеке и седым становится глава. — Ты не был никогда влюблен, а потому ты не способен оценить моих порывов! — Дженсен был прекрасен. Как же он был прекрасен. Лишь уставший взгляд выдавал в нем измученного репетициями артиста. Вся остальная его сущность тряслась от возмущения и гнева на Леонарда. Но из глубины чувствовалась любовь к кому-то, кого не было в его поле зрения. Замечательный образ. Джаред как-то сказал слова, которые запомнились Мише на всю жизнь: «Артист — костюм для образа, который стремится существовать хотя бы те два часа, которые идет спектакль». Дженсен — исключительный, роскошный костюм. — Откуда тебе знать, что не влюблен я? Быть может, я дышу сейчас любовью и лишь из-за нее с тобою говорю? Быть может, раз нам все твердят, что есть предназначение для каждого свое, я был рожден чтоб источать любовь?! — голос Леонарда дрогнул, что заставило Дастина развернуться и пристально посмотреть другу в глаза — Тогда скажи мне, умер ли бы ты, если б тебя об этом попросил объект твоей открытой или скрытой страсти? — «Неужели именно так определяется любовь? Я всю жизнь думал, что она побуждает взлететь, стать лучше, а не толкает на шипы», — подумал Леонард. Или Миша. Кто их разберет? Но оба сглотнули слюну (или какие-то слова), от чего кадык дернулся (что не ушло от внимания именно Дженсена), и оба заиграли скулами, будто челюсть сжималась от обиды (или решимости) — Отлично, парни! — Джаред был явно доволен этой сценой. — Можете сходить перекусить. Перерыв! — объявил он чуть громче, словно это еще кому-то нужно было знать. Наверное, кто-то ждет, когда освободится зал, чтобы провести свою репетицию. — Миша! А не хотите ли вы составить мне компанию и сходить в кафе на обед со мной? — Думаю, что не стоит. Сходи один. Приятного аппетита.       Весь этот коротенький диалог проходил на пути в гримерку, но потом Миша свернул за угол и, видимо, ждал, когда Дженсен уйдет, чтобы пойти и, сняв с себя часть сценического костюма, расслабить конечности на диване. «Неужели люди действительно носили подобное раньше? Вообще же неудобно» — подумал он, выпрямляя ноги. «Зачем Дженсен продолжает этот фарс» Он не успел подумать более ничего, потому как объект размышлений как ни в чем не бывало зашел в гримерку с пакетами и, заметив Мишу, поставил их на стул напротив него. Затем придвинул еще два стула. Один был приставлен к первому, чтобы импровизированный стол был больше, а на другой он сел так, что руки положил на спинку стула перед собой, а ноги были расставлены в стороны. Взглядом он привлек внимание Миши к себе, а после глазами же указал на пакеты. — И что это? — был задан вполне логичный вопрос — Пирог. Вернее несколько, — поняв, что собеседник распаковывать пакеты не собирается, Дженсен стал сам один за другим вытаскивать из пакетов пластиковые прозрачные коробочки с, очевидно, съедобностями. — Это вишневый, это персиковый, этот творожный, а этот рыбный, — указывал он пальцем на разные контейнеры. — Я просто не знал, какой ты любишь.       Затем на столе появился сок, четыре стеклянные бутылки пива и минеральная вода из другого пакета. — А это ты тоже не знал, что я захочу? — Нет, здесь я сам не определился, что хочу я, — они довольно мило и тепло улыбнулись друг другу. Хорошо, что Миша не успел подумать о том, зачем Дженсен снова к нему подкатывает, и теперь он просто наслаждался общением и «ухаживаниями». Дженсен пил пиво, Миша сок, разумеется, хотя бутылку ему открыли. Беседа все меньше становилась напряженной, хотя напряжен в основном изначально был именно тот, кто ни капли алкоголя не выпил. Они обсуждали всякую ерунду: от школьных будней до отношения к собакам. Дженс хотел бы иметь собаку, а Миша считал, что с их режимом дня и графиком собакой будет некогда заниматься. И тут погас свет. Немая сцена: Эклз с куском вишневого пирога, наполовину торчащего изо рта, Коллинз, замерший, опасаясь любым движением сбить что-нибудь на пол, и трехэтажный мат режиссера откуда-то из глубин театра.       Чавкание Дженсена возобновилось, что позабавило Мишу, если честно. Но спустя пару минут крик из коридора известил: «Какая-то поломка! Электричества не будет до завтра точно! Вечерние репетиции отменяются! Завтра с утра ждем всех в усиленном режиме!»       Недовольно выдохнув (скорее из-за того, что пришлось встать, а не из-за новостей), Миша стал искать свой телефон, чтобы включить фонарик. Люди не боятся темноты, люди боятся того, что могут в этой темноте встретить. Всякая разнообразная дребедень стремилась попасть в руку Мише вместо телефона: чьи-то очки, парик, силиконовые штуки для грима, шляпа, носок? , трость, брошенные на пол кеды, целлофановый пакет, нож. Нож??? — Ай! — Что случилось? — Дженсен отложил в сторону кусок пирога, а после фразы Миши «Какой идиот положил сюда нож?» машинально соскачил с места и сделал шаг в сторону, откуда доносился голос, но, поскольку помещение было некрупным и заваленным всяким барахлом, он тут же налетел на парня, из-за чего оба рухнули на пол. Благо не налетели ни на мебель, ни на реквизит. — Ау! Может, хватит калечить меня? — А? — Я травмирован! — А я-то что? — Ты ранил меня! — А я-то здесь при чем?! — Ну… Раз репетиции нет, я пошел домой. Мне еще руку нужно обработать… — Коллинз схватил свой рюкзак и слишком стремительно для темного помещения рванул к выходу. Дверь захлопнулась, а уже было привставший Дженсен медленно опустился обратно на пол.