А мне оставь хотя бы боль

      Миша стоял на сцене так, что свет едва падал на него, и задавал вопросы куда-то в темноту зрительного зала. Дженсен находился в другом углу сцены, тоже освещаемый рампой. Создавалось впечатление, будто те островки света, на которых они стоят — единственная твердая поверхность и стоит им шагнуть друг другу или куда-то в сторону, то они тут же провалятся в неизведанное. Монолог Леонарда был столь эмоциональным и трагичным, что казалось, словно весь мир затаил дыхание: — О Боже, благодарить тебя или презирать за дар подобный, сродный проклятию? Ну почему же удостоен я быть обреченным на любовь к нему? Душу мою и разум мой избитый забросил он в роскошную тюрьму, Чтоб поутру публично заласкать распятием. Я б умолял о смерти, чтобы прекратить сомнения, терзания и страхи, Но я уверен, что и любовь, и боль продолжат сосуществовать и в моем прахе.       На сцене стало чуть светлее, что позволило Леонарду повернутся к другу и даже сделать несколько шагов в его сторону. — Ну так и быть, — сказал он чуть громче, потому как обращался уже не к высшим силам, которые способны расслышать даже молчание, а к человеку, стоящему поодаль. — Я совершу с тобой эту аферу, унижающую наивностью, дабы отдать дань тому простому званию, что люди разбрасывают направо и налево, ожидая от других отдачи. Ты назвал меня однажды своим другом. Я покажу тебе, кто я на самом деле.       Последняя реплика этой сцены была произнесена Леонардом самому себе: «Я презирал бы самого себя за глупости подобные, не будь я так счастлив. Лучше наивное блаженство, чем осмысленные неудачи». Миша замер, наслаждаясь аплодисментами. Рампы погасли, занавес опустился, в зале включили свет. Антракт начался.       Премьера была на прошлой неделе. Миша жутко волновался сначала (на генеральных прогонах), но уже на сцене, когда впервые произносил этот самый монолог, понял, что ему слишком знакомы эти переживания, чтобы он не смог их передать. И, когда позже Джаред сказал ему, что многие зрители плакали уже на этом моменте, Миша почувствовал ни радость и ни довольство собой, он подумал, что люди оплакивают его самого. А еще Джаред шепнул ему, что раз спектакль так востребован и популярен, он подумывает свозить всю труппу на гастроли через пару месяцев. Идея неплохая, было бы здорово сменить обстановку на время.       Пластмассовые прутья, обшарпанные, заляпанные чем-то липким и скрепленные вместе, выглядят совсем как металлическая решетка (в своем театре у них есть настоящие решетки, но взять их с собой на гастроли оказалось огромной проблемой, поэтому сделали пластмассовые). Сцена подсвечивается так, что создается впечатление огромного пространства, длинного коридора посередине, уходящего все глубже, а по краям расположены отсеки темницы. Тесные, грязные и вонючие (их облик вытаскивал у каждого зрителя из воспоминаний свой определенный противный запах).       В камере слева на полу, будто брошенная тряпка, валялся Дастин. Он лежал даже, казалось, в луже. Грязь? Кровь? Чьи-то испражнения? Его ноги были подогнуты, потому как размер помещения не позволял лечь в полный рост. Его одежда была изодрана, как и кожа его лица и рук. Остальное разглядеть не удавалось. А на полу в камере справа сидел Леонард, скрючившись то ли от голода, то ли от холода, то ли от боли. Его очевидно избили, а ситуация говорила о том, что он мог сжаться и от всего этого сразу. Он упирался спиной в стену, колени были подтянуты к телу, правая рука локтем стояла на колене, а пальцы руки были запущены в волосы. Он изредка хлюпал носом, лицо его опухло до неузнаваемости, а правый глаз вообще не открывался. Он перевел свой взгляд с лежащего на полу друга на потолок и стало видно, что на щеках блестят слезы. — А вот и настал час осмысленных неудач, верно? — ухмыльнулся он потолку, что, очевидно, далось ему с трудом. — Ты поймал меня на собственном высказывании и упрекнул в погрешности. Погрешность слова — есть сам грех, не так ли? Но наказание твое слишком жестоко, Бог… Я ведь не знаю даже, жив ли он! Быть может, сутками я смотрю лишь на его тело! Как можешь ты себя называть милостивым, милосердным…благословенным? Ты можешь лишь смотреть издалека, как дети твои гибнут и страдают. Иль смысл в том, чтоб после смерти получить покой? Зачем такая жизнь нужна, в течении которой мы лишь и грезим о посмертном покое?       Он смотрел на Дастина какое-то время, нервно прикрывая себе рот ладонью, чтобы, скорее всего, вселенная не видела, как трясутся его губы, ибо свидетелей, кроме Всевышнего, не было вокруг. Дыхание его дрожало из-за сдерживаемого крика. Он нервно и прерывисто вдыхал и выдыхал, что давалось ему с трудом из-за сломанных ребер, за которые он то и дело хватался рукой. — Признаюсь, меня всего трясет от страха, от ярости, от ненависти, от разочарования, от… Я не понимаю, что я должен сейчас испытывать… Дастин? — он попробовал снова позвать друга, но реакции никакой не было. Поэтому он, в очередной раз откинув голову затылком к стене, стал всхлипывать и судорожно подергивать плечами. Слезы кончились. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Но какая теперь разница, верно? Я не знаю, жив ли ты. Я не знаю, жив ли я. Что является признаком жизни? Реакция на раздражитель? Размножение? Не смешите меня!       Несколько глубоких вздохов для того, чтобы успокоиться. — Мы здесь все, как звери в клетках. Что отличает человека от животного? Инстинкты? Мышление? Нет. Человека от животного отличает то, что человек обустраивает пространство вокруг себя в то время, как животные подстраиваются под окружающую их природу. А мы здесь можем лишь смириться, привыкнуть. Человек привыкает ко всему. И я привыкну к боли. Я уже привыкаю… Дастин? Ответь мне ради Бога. Отзовись, — Леонард звал друга, зажмурившись. Не было сил смотреть более ни на тело, ни на каменные стены, ни на металлическую решетку перед собой. Спустя секунд десять его голова медленно сползла к плечу, что говорило о том, что он потерял сознание.       Свет рамп угасал и загорался по очереди так, что создавалось впечатление перемещения солнца по небосводу. Зрители поняли, что прошли не одни сутки. Резкий и довольно противный звук открывающейся решетки разбудил Леонарда, от чего он резко поднял голову и уставился в проход между камерами. Какого-то очередного бедолагу приволокли сюда умирать. Это был юноша, создающий впечатление старика, довольно низкорослый и длинноволосый, но вместе с тем потрепанный и покалеченный. Он еле волочил свои ноги по полу. Доведя до ближайшей к Леонарду клетки, его так затолкнули внутрь, что он рухнул наземь и ударился головой о стену. С его правой брови стала стекать кровь. Руки его, которыми он пытался предотвратить падение, шаркнулись о каменный пол. Тюремщики молча, но угрожающе удалились. Поднявшись на колени, постояв скрючившись и посмотрев на стену пару минут, парень все же вновь упал и отключился. — И почему же я не достоин такого облегчения, такого подарка, как потеря сознания. Или же я мог бы обезуметь. Все равно это было бы лучше, чем осмысление происходящего.       Прошло еще какое-то время и в клетке справа от Леонарда раздался стон боли, потом хрип, а после началось шевеление. — Друг, ты живой? — Сомнений и отчаяния во мне сейчас куда больше, чем жизни. — Ты способен чувствовать, а, стало быть, ты жив. — Будь мне хотя бы чуть лучше, а обстоятельства не были б столь удручающими, я бы нашел, чем возразить тебе, — во время этой фразы парень привстал, перевернулся, сел к стене спиной, как все это время сидел его собеседник, сплюнул на пол свернувшуюся кровь и прикоснулся пальцами к брови, пытаясь оценить повреждения. — Можешь Ричардом меня звать. Это, пожалуй, единственное, что я не утратил к настоящему моменту. Ни фамилии, что к клану принадлежность бы обозначала, ни адреса, ничего ровным счетом у меня не осталось… Я б смерть начал искать, ведь, кажется мне, она меня найти не может не там и с именем не тем. Но мне интересно наблюдать за живучестью своею. А ты что можешь мне поведать про себя? — Я удивлен столь скорым знакомством, но понимаю, чем оно может быть обусловлено. Ну что же? Будь сейчас все двери здесь открыты, я никуда бы все же не ушел. Единственный объект, что был мне всю жизнь дорог, лежит вон там на камне уже который день и признаки жизни не спешит подавать. Он звал меня Леонардом, так что и ты можешь меня так звать. А более нечего мне про себя добавить. — И угодил сюда ты из-за него же? — Не стану обвинять его. Все мы бываем и наивны, и глупы, ну, а ошибки совершать — вообще стезя людская. — Наивность — есть порок, что свойственен лишь человеку, да. Но на страшном суде наивность за грех никто не станет выдавать, а потому и я судить кого-либо из вас не стану. — Ты связан со церковью, верно? Твое упоминание небесного суда не может беспричинным быть. — Я преследуем церковью всю жизнь, так что да, полагаю, наши с ней судьбы тесно переплились.       Леонард ухмыльнулся. Этот человек ему очень понравился. Даже не от того, что впервые за столько дней он сам разговаривает не с собой и не с высшими силами, которые определенно не собираются отвечать, а скорее потому, что, даже находясь за решеткой, только что выплюнув собственную кровь, этот человек не утратил прежнего, видимо, ироничного взгляда на жизнь. — Церкви легко не угодить, но все же. Что ты сделал? — Я просто сказал людям, что мы не обязаны соблюдать священные предписания, потому что они были написаны не Богом, а людьми. Церковь дополнительно трактует писания так, как это удобнее ей, а потому нельзя верить ни одному слову из уст епископа. — Ты мудр, мой друг. Но подобное своеволие карается смертию. — А смерть, как конец жизни, меня не пугает. Меня страшит, как именно она меня получит. Я боюсь смерти в том виде, в коем я не мог ее ожидать. Чего боишься ты, Леонард? — Я боюсь… — он перевел взгляд на все еще лежащего напротив Дастина. — Я боюсь его. Что он сейчас поднимется и скажет мне, что я всему виною. И будет многие и долгие дни смотреть на меня с презрением, сидя напротив. А после, в конце концов, все же погибнет на моих глазах. Или же он может вовсе не подняться, а разлагаться рядом. А я бессилен в случае любом. — Бессилия страшишься, значит. Это, как думается мне, заложено в людской крови и в духе человека. Представить себя всемогущим, а потом бессилия бояться.       Возникла пауза, тишина, во время которой задавались вопросы и были получены на них ответы. Но ни слова, ни взгляда проронено не было. В такие моменты, когда силы человека как никогда ограничены, стараешься сберечь их на лишний новый вздох. — Я закрывал глаза, стараясь умереть, но я должен узнать конец, каким бы он ни был, — Леонард громко сглотнул. — Каким бы он ни был.