Часть 7
1 октября 2019 г., 21:51
Дастин дернул рукой так, будто это была непреднамеренная и болезненная судорога. Затем он с хриплым стоном перевернулся-упал на спину и тяжело и шумно задышал. А у Леонарда от этого зрелища напротив передавило от волнения и радости всю глотку, всю грудную клетку так, что он не мог сделать вздох. Мурашки возникли на его коже и замерли в ожидании дальнейшего развития событий. Левый глаз задергался от сдерживаемого приступа паники. Он будто боялся спугнуть появляющееся впервые за многие дни у Дастина сознание, а потому просто молчал и позволял тому бороться с отключкой еще какое-то время. Затем послышалось громкое сглатывание и срывающийся голос произнес:
— Где я?
Лицо Дастина было все еще опухшим от избиений, а потому, даже если он и попытался бы что-то разглядеть (чего он очевидно не делал), то он ничего бы не увидел. Поэтому вопрос был ожидаем.
— Ты в тюремной камере, — ответил Рихард после длительной паузы, в которую Леонард не проронил ни звука.
— Да? И как давно?
— Понятия не имею. Вы здесь дольше меня.
— Вы? — небольшая пауза, — Леонард?
— Да, — как только что очнулся Дастин, так и Леонард выпал из долговременной прострации. Он сделал тяжелый вдох, а после выдохнул, как курильщик дым, всю тяжесть, что давила на него так долго. — Да, я здесь.
Последовала тишина, в которую Дастин, казалось, забылся на время, потому как он кивал в подтверждение каких-то своих глубоких размышлений. Лицо его выражало смесь боли и презрения.
— Ты столь же изувечен, как и я?
— Судьба меня не одарила бессознанием, но, подозреваю, что чуть меньше. Ты выглядишь, как кукла человека, которую слепил небрежно мастер и, утопив в отеках, ссадинами перекрыв, запрятал все черты лица поглубже.
— А ты кто же тогда, если я кукла? Как выглядишь и чувствуешь себя?
— Я факел твой, но правда в том, что процесс горения не вечен. И я однажды в пепел превращусь, а ты отбросишь этот пепел прочь, ведь функций основных не выполняет.
— Ты мог бы не гореть. Ты мог бы древом быть, что корнями своими держит скалу, стремящуюся обвалиться. Альтернативу человек всегда имеет.
— Но ты поджег меня, а если я потухну раньше срока, напрасной будет в целом моя жизнь. Уж лучше пеплом стать, сгорев в твоих руках.
— Мне видятся слова твои бессмысленностью, бредом… Подозреваю, что я засыпаю вновь…
Наступило молчание. В которое Леонард опять спрятал свое лицо в ладони, стыдясь то ли себя, то ли кого еще, но он был честен. Все взрослые говорят своим детям, если те были пойманы на лжи, «тебе должно быть стыдно», но чего стыдился Леонард, ведь он ни разу в жизни не был так открыт и честен, как сегодня.
здесь на этой планете!» В этот момент Эклз уже открыл дверь и, не оглядываясь, чтобы, видимо, не показывать, как ему самому это важно, прошел в глубь комнаты. «Почему он такой? Как меня угораздило влю связаться с ним?» Миша облизал губы, почувствовав на них горький виски. Если Мишу, когда он в последний раз пил алкоголь, вырубило с бокала вина, что же с ним может сделать виски? Хватит ли этих нескольких капель на губах для того, чтобы решиться зайти в комнату? «Почему я раздумываю? Мне стыдно, да. Но если этого недостаточно, чтобы уйти сразу же, почему я еще не зашел внутрь? Где та грань между остаться и уйти? Я стою сейчас на ней?» «Леонард бы подчинился», — промелькнула мысль в голове.
Ему слишком нравился Дженсен, чтобы упустить шанс быть с ним близким. Он в последний раз посмотрел на коридор, ведущий к лестнице и вниз (к своему номеру), перед тем, как шагнуть внутрь.
Не поворачиваясь спиной к Дженсу, который лежал на кровати на спине, раскинув руки в стороны над головой, он аккуратно закрыл за собой дверь. Была вероятность (учитывая весь выпитый мужчиной алкоголь), что на кровати уже лежит спящее тело, поэтому Миша медленно и неуверенно подошел и сел рядом. Какое-то время (он не знает точно, как долго) он разглядывал лицо, волосы, руки, грудную клетку, живот, слишком соблазнительно торчящий из-под футболки из-за закинутых кверху рук.
— Какого черта ты делаешь? — совсем не прозвучало, как претензия, хотя это и не было ею. Это был даже слишком нежный шепот, комплимент, за который Коллинз ругал бы себя, если б был уверен, что его партнер запомнит этот момент, а тот же в очередной раз ухмыльнулся, что дало понять, что он пока что в сознании. Миша оперся на свои руки и навис над Дженсеном, стараясь запомнить каждую веснушку, каждую морщинку, которых было слишком много для еще молодого человека. — Что же ты со мной делаешь? — он прижался щекой к щеке лежащего все еще без движений парня, поверхностно, но аккуратно коснулся губами уголка губ, затем открытой под поцелуи шеи, стал водить руками по груди и бедрам, стараясь зарисовать у себя в подсознании их очертания и плотность, чтобы потом прокручивать эти воспоминания снова и снова.
— Дженс.
— Ммм?
— Открой глаза. Посмотри на меня, — тот повиновался. — Ты сейчас мыслишь нетрезво и я не уверен, что сделать это будет правильно, — Дженсен явно рассердился, потому что резко перевернулся, повалив любовника на спину и прижимая его сверху, не позволяя таким образом уйти.
— Понятие правильности придумали люди. Если взаимное получение удовольствия неправильно, что же тогда правильно? — он схватил в охапку парня и стал властно его целовать и ощупывать (можно даже сказать «лапать»).
Мише нравилось быть ведомым этим мужчиной. Пусть происходящее сделает их отношения еще более натянутыми, чем раньше, но сейчас ему было откровенно плевать. Он вдруг осознал, что согласился бы даже стать подобной сучкой на постоянной основе, лишь бы Дженсен его касался, целовал, стонал ему на ухо, как сейчас. Дело даже не столь в сексуальном удовлетворении, сколько именно в близости с Дженсеном мать-его Эклзом. Ему себя жалко, но без этого ему будет гораздо больнее, гораздо нестерпимей.
Первое время, когда Дженсен стремился властвовать и настаивать, он был страстен и довольно резок, однако сейчас, когда тело под ним уже расслабилось и смирилось, стало податливым и разгоряченным, он сбавил обороты и стал медленно и нежно оглаживать мышцы партнера, его скулы; позволил зарыться пальцами себе в волосы, снять с себя футболку. Миша даже в дальнейшем сомневался, был ли это для Дженса просто пьяный перепих или все же нечто большее. Просто не может быть, чтобы каждый его любовник (не важно какого он пола) был так зацелован, обласкан, как в тот вечер сам Миша.
Утром у Миши Коллинза на фитнес-браслете сработал будильник, с которого у него начинался каждый день. Необходимо собрать вещи до того, как за ними приедет автобус, чтобы отвести их на вокзал, поэтому нужно было пойти в номер, переодеться, спуститься на завтрак на первый этаж, потом подняться к себе и начать собирать вещи. Выбраться из объятий Дженсена было довольно непросто даже не потому, что это было слишком мило для обычного секса без обязательств, но и потому, что Дженсен всеми своими конечностями окутал в сеть, распутывать которую, разумеется, будет не он.
Поднявшись на ноги, Миша не удержался от того, чтобы бросить взгляд на Дженса, но завис, смотря на сонного, слегка опухшего от выпитого, полуголого мужчину. «Как же меня так угораздило влюбиться в тебя?» Хотел ли бы Эклз, чтобы, когда он проснется, Миша лежал бы рядом? Кто его знает? «Лучше уйти сейчас в неведении, чем быть выставленным за дверь, когда он пробудится», — подумал парень и, уже собираясь уйти, перевел взгляд на прикроватную тумбу, на которой лежала целая куча карточек и записок с номерами телефонов. «Нет. Я просто в списке людей, которым посчастливилось провести ночь с Дженсеном Эклзом, но не более того», — подумал он и с нечитаемыми эмоциями на лице покинул комнату. Даже мир не должен знать, насколько он жалок.
* * *
Спектакль был принят просто потрясающе. Артистов вызывали на бис не меньше четырех раз, Мишу задарили цветами, а Дженсену на букеты девушки прицепляли листочки с номерами телефонов. Даже обидно. Только непонятно, от чего конкретно. От того, что прицепляют ТОЛЬКО Дженсену или от того, что прицепляют ИМЕННО Дженсену. Вся труппа разбредалась кто куда: Ричард Спейт, который исполнял роль Рихарда, например, любил пройтись по городу после спектакля, посмотреть достопримечательности или хотя бы просто несколько улиц вокруг отеля; Чарли, если поблизости был крупный торговый центр, забегала всегда в него, чтобы посмотреть какие-нибудь диковинные штуки, которых в родном городе не найти. Миша иногда составлял компанию то одному, то другому, потому что придумал себе традицию покупать по книге в каждом городе, в котором был с гастролями. Придя с прогулки за полночь, он первым делом взял ручку и подписал с внутренней стороны обложки название города, название спектакля и дату, а то потом будет точно не до этого. Затем он принял душ, который был в первую очередь предназначен смыть противные брызги дождя с лица, а уже потом остатки грима. Миша любил быть загримированным, особенно если это какие-то ранения. Видя в зеркале себя избитого и замученного пытками, он мог объяснить, почему испытывает жалость к своему отражению, а его повседневный облик такого не позволял. Ему казалось, что и он сам должен быть в ранениях, чтобы самоощущение соответствовало реальности. Стоило Мише смыть с головы шампунь и начать мылить тело, как свет в его номере погас. На ощупь он домылился, встал под потоки воды, смывая невидимые остатки пены, выключил воду, наугад шагнул из душа, стараясь держаться за стены и раковину, и вышел в комнату. Та была подсвечиваема огнями центра города, не прекращающего жизнь и ночью, так, что можно было разглядеть и мебель, и одежду, и купленную накануне книгу, которую Миша собирался почитать перед сном. Тогда он напялил на себя найденные в небольшом дорожном чемоданчике чистые трусы, чистую белую футболку и джинсы, потому что брюки, которые он носил сегодня, еще не высохли после дождя; вышел в коридор отеля, захлопнул дверь номера и отправился на первый этаж к стойке администрации. Там сидела миловидная девушка, которая вроде как даже пыталась заигрывать с симпатичным парнем, пришедшим к ней посреди ночи. Но увидев, что интерес исключительно односторонний, она не без обиды стала торопливо разбираться с вызовом электрика. А пока тот наладит электричество, Мише предложили посидеть в баре, уверяя, что это не продлится больше десяти минут. «Какой-нибудь коктейль действительно не помешал бы. Или какао… Горячий шоколад…» Сказать «уж кого-кого, а Дженсена в баре Миша не ожидал увидеть» — равносильно лжи. Конечно, это было вполне ожидаемо. Но сложно утверждать, надеялся ли Миша увидеть Дженсена там или же надеялся не увидеть. Эклз уже был довольно пьян, что придавало больше уверенности скорее Мише, ведь теперь есть огромная вероятность, что Дженс не запомнит их встречи, или же ему можно будет сказать, что это ему приснилось или типо того. Поэтому Коллинз, гораздо более уверенный чем обычно, направился прямо к барной стойке, присаживаясь, произнес «Алкоголь погубит тебя» Дженсену и махнул рукой бармену, подзывая его. Эклз хмыкнул. — Многое в этом мире может погубить меня. Алкоголь не самое худшее. Мише принесли меню, которое он довольно быстро пролистал, ведь большая часть была спиртосодержащей. Попросил у бармена что-то, что Дженсен не расслышал, потому как разум его плыл, как и алкоголь по его венам, медленно, но верно. — Как ты будешь завтра играть спектакль? — Я утром буду, как огурец, а днем еще в поезде просплюсь. — Джаред знает? — Не делай из меня алкаша. Я еще не утратил свой рассудок. — Но верно к этому идешь, — тихо проговорил Миша, взглядом указывая на стакан с вискарем в руке друга. Дженсен залпом выпил остатки горючего напитка, от чего покачнулся так, что ему пришлось даже схватиться за стойку рукой, чтобы по инерции не полететь на пол. — Я думаю, тебе уже хватит, — отодвинул бутылку Миша, чтобы бармен понял, что ее нужно забрать. — Давай я провожу тебя. Какой у тебя номер? — Я не помню. Номерок где-то… — он стал искать ключи от номера, хлопая руками по карманам, что смотрелось довольно неловко и комично. — А! Вот! — на номерке было написано 486. — Это четвертый этаж, поехали, — Миша собирался было облокотить на себя Дженса, но тот, уверяя, что абсолютно трезв, оттолкнул и настоял на том, что пойдет сам. Дошли они с горем пополам. Откуда в Эклзе столько упрямства? Неужто вместе с алкоголем потребляет? Или заразился от кого? Он не позволил помочь ему дойти, но Мише кажется, что Дженсен в целом не тот человек, который готов принимать от кого-то помощь. Когда они подходили к двери, Миша почувствовал волну облегчения, потому как эта неловкость, возникшая еще в лифте, скоро исчезнет так же, как Дженс скроется за дверью своего номера. Но в последний момент, когда Дженсен уже взял в руки ключи, а Миша уже был в процессе разворота, чтобы уйти к себе, первый, повинуясь мимолетному порыву, сделал пьяно-уверенный шаг в сторону второго и коснулся своими губами его губ. Со стороны это выглядело, как неудачный разворот с последующим врезанием лица одного в лицо другого, но судя по довольной ухмылке Дженса, когда тот отодвинулся, это был, если не продуманный, то преднамеренный ход. Затем он, видя, что ему не сопротивляются, сделал поцелуй еще более требовательным и зазывающим, прикусывая нижнюю губу сконфуженного парня и проводя затем по этому месту языком. Флиртующий взгляд и приподнятые брови после свидетельствовали о том, что это было приглашение проследовать в номер. Когда Дженсен отвернулся для того, чтобы открыть все-таки дверь, Мишу бросило в панику. «Какого черта он делает? Зачем поступать так со мной? Я для него будто бесплатная девочка по вызову, которую достаточно крикнуть, как она тут же прибегает и на все согласна! Мне так стыдно, что противно находиться
