А мне оставь хотя бы боль

      В то время, когда суета сбора вещей и декораций была оставлена позади, когда все уже разлеглись по своим полкам в вагоне, полностью заселенным только артистами и работниками театра, Миша наконец-то добрался до собственных размышлений. Не то, чтобы он хотел обдумать сложившуюся ситуацию, но откуда ни возьмись в голове появилась мысль, которая требует развития или опровержения: «Может ли быть такое, что Миша на самом деле не влюблен в Дженсена, а просто слишком хорошо прочувствовал своего персонажа, который любит Дастина?» Иначе как объяснить эту панику, эту болезненную привязанность, которая очевидно ненормальна? Эту готовность не почувствовать никогда взаимности, но отдавать всего себя, если другой готов принять? В иной ситуации, если бы Миша встретил человека с подобными ощущениями, он бы сказал, что это не может быть любовью. Это болезнь. «Я болен им» — подходит гораздо лучше. «Мне, действительно, больно. Он и яд, и вакцина для меня»       На самом деле Миша собирался почитать в поезде купленную им накануне книгу или вздремнуть немного, но вопрос был слишком интересным. Перед глазами появилась картинка того момента, когда Дженсен перед ним разыгрывал монолог Сигизмунда. Это ведь было еще до того, как Коллинз получил роль Леонарда. Героиня, текст которой Миша проговаривал, чтобы подыграть, не падала перед Сигизмундом на колени. Это Миша упал перед Дженсеном. " — К твоим ногам упасть довольно, И ты помилуешь меня. — и Миша упал на колени перед Дженсеном, подняв руки так, чтоб грудная клетка и живот были не укрыты, как бы показывая свою уязвимость и смирение.» «Уже тогда…» — Хей, Миш! — Ричард Спейт, валяющийся на соседней полке с пачкой мармеладных мишек и смотрящий за окно практически все время (он когда-то ответил в шутку, что на людские рожи он может посмотреть в любой момент, а местность всегда уникальна), заметил понурость друга. — Ты чего такой хмурый? — Я болен. — О как! У меня есть аптечка, что у тебя болит? — он уже бросил пачку на подушку и начал вставать-тянуться к сумке — Душа, полагаю. Сердце. Разум. Всю грудную клетку сдавило так, что я задыхаюсь периодически. — Оооооооо… Дак этот диагноз мне знаком, — он лег обратно, но на бок, из чего следовало, что он намерен разговаривать дальше, потому что до этого он ехал на животе, обнимая подушку. — Здесь лекарства не помогут. — А что тогда поможет? — Миша не смотрел на собеседника и не собирался. Он просто продолжал пялить в потолок, лежа на спине. — Сладкое, — в доказательство своих слов Рич достал из пачки и закинул в рот оранжевого мармеладного мишку. — Точка — Какая точка? — парень повернул голову чуть на бок, чтобы уставиться на друга с непониманием — Ну… Либо отношениям быть, либо нет. Но не стоит мучить себя, если отношения обречены на провал или если их очевидно никогда не будет вовсе. В любовь должны вкладываться оба.       Миша сначала опять уставился в потолок, а после повернулся спиной к другу, демонстрируя таким образом, что разговор окончен и ему нужно еще подумать.

***

      Очередной спектакль в очередном городе подошел к концу. Гастроли на этом завершились.       Путь домой займет пару дней на рельсах, поэтому Миша забрался на свою верхнюю полку и погрузился в купленные во время поездки книги. Они и развлекали, и развивали, и отвлекали от всяких там мыслей. Голос Дженсена он улавливал против своей воли, поэтому отвлекся от чтения буквально на пару секунд, чтобы услышать: «Если что, я в вагоне-ресторане. Надеюсь, у них есть какой-нибудь пирог». Составить компанию было бы очередным добровольным уколом наркотика, которым для него являлось общение с Дженсеном. По крайней мере, он так это стал называть. Приятное, но ограниченное по времени ощущение удовольствия и безмерного счастья, но длительное и невыносимое ожидание следующего контакта. Миша никогда не пробовал наркотики, но именно так он себе и представлял их воздействие. Поэтому решил, что, как бы ни была сильна ломка, он не решится на новую дозировку. Ричард был прав. Эта «любовь» погубит. Леонарда она уже полсотни раз погубила на сцене.       Когда весь вагон уже похрапывал, Миша лежал и смотрел на пустую полку Эклза, как алкаш на бутылку. «Где его носит?» — было самой безобидной мыслью, потому как в этом поезде было огромное количество проводниц и пассажирок, которые были бы только рады прыгнуть в объятия такого симпатичного, харизматичного, очаровательного и сексуального парня. Стоило только Мише представить, что Дженсен целует какую-то потаскуху так же, как меньше, чем неделю назад, целовал его, как невыносимая тошнота подкатила к горлу, а в вагоне ему стало ужасно душно. Практически не раздумывая, он схватил свою толстовку (ведь знал, что за пределами купе довольно нежарко) и, дойдя до ближайшего тамбура, вдохнул полной грудью прохладный ночной воздух. Действительно стало легче.       Примерно через час объявили остановку двадцать четыре минуты в каком-то малоизвестном городишке, проводник открыл выход на улицу и Миша решил выйти. У самого вокзала в каком-то киоске он купил себе минералку, потому как тошнота от непонятности отступила не до конца, прошелся по небольшому перрону туда-обратно и успел психануть — при входе на территорию вокзала работало радио. Когда Миша шел туда, в динамике играла песня «Пообещайте мне любовь», а когда обратно «Если б не было б тебя». Это выглядело, как вселенский заговор. «Да они издеваются!» — подумал Миша и поспешил вернуться в тамбур, тем более, что поезд уже отправлялся дальше. — И снова рельсы стучат, как зубы От злости или прохлады. Во мне через край досады: Превратились и вены в трубы. Путешествует горечь сосудами — Транспортной сетью тушки, А кожа покрыта зарубами От пяток и до макушки. За окнами тамбура проносится лес, Как жизнь перед глазами. Вселился в тебя коварный бес, Не пожимай плечами. Я не терялся, и ты б это понял, Если бы начал искать. Я бы вложил в твои ладони Даже свою благодать. Покинутый край взывает к ответу И мир слишком стал маловат. Нигде для меня места нету. А ты, кажется, этому рад.       У Миши часто всплывало в голове какое-нибудь стихотворение, подходящее под ситуацию. Наверняка это было связано с тем, что он знал наизусть огромное количество произведений на совершенно разные тематики и, если бы он хотел общаться с людьми цитатами, он мог бы каждую минуту произносить строки из какой-либо поэмы в ответ на чей-нибудь вопрос. Но он не хотел, а потому гораздо чаще можно было от него услышать что-нибудь рифмующееся именно в такие моменты, как сейчас. Когда он один, долгое время стоит и пытается понять, как он себя чувствует. Судя по выбранному стихотворению, чувствует он себя не очень. — Кому это ты? — Миша вздрогнул от неожиданности. Такое бывает, когда человек глубоко погрузился в свою голову, а тут его резко выдергивают наружу и требуют вернуться в реальность. Зачастую ненавистную.       Дженсен подошел ближе и стал смотреть в то же окно, в которое вглядывался его собеседник до начала диалога. Многие сочли бы это за нарушение личного пространства, но, даже если это и так, Мишу это не смущало. — Разве зритель необходим? — Мудрость бессмыслена, если не имеет слушателей. — Не согласен. Танец позволяет вылить энергию, даже если его никто не видит; слова позволяют излить душу, даже если не слышны никому. — Такие трагичные строки… — «лились из твоей души» — Да. Стихотворения не все веселые, — он задумался на пару секунд. — Веселых даже гораздо меньше. — Обычно люди молчат о счастье, опасаясь его спугнуть, — Миша, хоть и разглядывал возлюбленного только краем глаза, к этому моменту уже понял, что Дженсен абсолютно трезв. — Какое стихотворение тебе приходит на ум сейчас? Пусть они расстраивают меня, но если стихотворения позволяют излить душу, я готов побыть ведром или тазиком и взять на себя часть льющегося.       Мише было очень приятно такое услышать. Дженсу не безразлично его состояние, но «Какого хрена он такой милый? Я тут пытаюсь страдать по нему, а он приходит и предлагает забрать часть моей боли! Вот козёл!» — Ведро и таз, если они целые, вберут в себя воду, но не смогут выплеснуть. — А кто сказал, что они целые? Я — очень побитое ведро.       Миша задумался на пару секунд, уставившись в темноту ночного леса, а после начал говорить: — Как часто о помощи вой Не слышен в людской болтовне. Мы изгнаны с неба с тобой: Наши крылья уже в огне. Мы кроем бубновой шестеркой Козырный трефовый валет И бережно прячем сердца осколки, Что при взрыве вонзились в жилет. К глазах дрожит отражение, Как тень от молитвы немой. Все люди ищут спасения, Но только не мы с тобой. Все чаще я замечаю В правой руке пистолет. На вопросы теперь отвечаю Только «да» или только «нет». Постоянно, вспоминая былое, Скрыть пытаюсь свой тихий плач. Конец близок; нас всего двое: Только я и ты, мой палач.       Теперь тишина взяла слово. Дженсен чувствовал необходимость выплеснуть и свои переживания тоже, но не мог решиться. Наверное, он пытался понять, действительно ли он хотел поделиться своими опасениями или же просто должен был ответить откровенностью на откровенность. — Я не люблю алкоголь. Он облегчает на время вопрос самоидентификации. За время работы в театре я уместил в себе столько ролей, столько личностей, что мне сложно даже думать своими словами. Когда я на сцене, я персонаж конкретного спектакля, но вне образа мне все труднее отыскать самого себя. Каждая моя фраза сопровождается мыслью о том, кто из моих героев сейчас произнес это моими губами. У тебя бывает такое? — Бывает, что я смотрю на кого-нибудь из труппы и начинаю беспричинно его ненавидеть просто потому, что один из моих персонажей ненавидит его персонажа. Мне все труднее понять, как я отношусь к человеку, описать свои ощущения и свое настроение, не используя цитаты. Но я понял тебя. Меня, наверное, это ждет в дальнейшем. Звучит пугающе. — Алкоголь будто отключает или хотя бы отодвигает в сторону толпу в моей голове, оставляя меня наедине с самим собой, — «Похожий эффект я чувствую рядом с тобой». — Но я разберусь с этим, справлюсь. Просто хотел, чтоб ты знал.       Они молчали, терзаясь теперь общими сомнениями и переживаниями. Мише действительно стало гораздо легче, будто у него частично забрали боль и подарили немного понимания. В тамбуре, который обычно прокурен и воняет обшарпанными стенами, подгоревшим металлом от колес и кофе из купе проводника, теперь запахло надеждой. Тошнота отступила.       Вскоре Дженсен под предлогом «поздно уже, пойду спать» поспешил удалиться. Ему было неловко. Быть может, он подозревал о том, что стихотворения обращаются к нему, а может, он жалел о том, что открылся перед кем-то. В любом случае через полчаса они оба уже спали каждый на своей полке, потеряв сознания от усталости после гастролей и долгих переживаний.