А мне оставь хотя бы боль

«… Все, что смогла, — я отдала тебе, любовь Ты все взяла, ну что ж — изволь, А мне оставь хотя бы боль. Осенний вздох, стучит в виски, а впереди Зима-зима, и от тоски — щемит в груди Я о любви — хочу успеть, да не сказать, Нет не сказать, а просто спеть Спеть. Ничего я не жду в мире целом, У любви на виду, под прицелом У судьбы на краю, в зимнем поле, Все стою и пою я от боли. От боли я пою «люблю»       Миша раздраженно вдавил кнопку, выключая радио. Рич грустно усмехнулся. — Как заговор какой-то! Почему если любовь, то обязательно несчастная? — попытался объяснить свою рассерженность парень, сидящий на пассажирском сидении довольно потрепанного, но уютного маленького автомобильчика, владельцем которого уже много лет являлся Ричард Спейт. Ему не нужен был новый автомобиль, ведь старый еще на ходу. Вот бы и с людьми люди поступали так же. — Лихорадка не отпускает, как я погляжу. — Человек привыкает ко всему. И я привыкну к боли. — Звучит пугающе. Я понимаю, что тебе сложно оценивать здраво объект обожания, но он хотя бы достоин подобных терзаний? Мне бы хотелось узнать подробности, если ты, конечно, не против. — Подробности? Ладно… — он отвернулся к окну и задумался, вспоминая Дженсена на сцене после представления с кучей букетов в руках, с лучезарной улыбкой на лице… — И сотня таких, как я, не будет достойна даже стоять рядом с ним. Он возвышается над всеми и способен говорить на равных лишь с толпой, а толпа в ответ его мудрым и прекрасным речам дарит ему свои сердца. К великому моему сожалению, а, быть может, и к радости, он так часто получает чье-то сердце, что не заметил, как я вручил ему своё. — Говоришь весьма трагично… Хоть и невероятно красиво и складно. Он, значит, даже не знает о твоих чувствах? — Я полагаю, что он догадывался, но отбросил эту мысль в сторону так далеко, что уже и не найдет никогда. — А напомнить ты не думал? — Он же отбросил эту мысль, стало быть, она ему неприятна. И сердце мое он откинул точно так же, так что я уже и не найду его обратно.       Ричард не стал дальше ничего говорить. Ситуация для него чуть прояснилась, но лезть дальше в чужие отношения, в чужую душу он не собирался. А совета у него не спрашивали, так что давать его он не станет.

* * *

— Знаю я, что с нами будет. Ходили слухи среди горожан, что наш король раз в пару лет устраивает игры для развлечения знатных особ. Меня вели сюда в сознании, а не тащили тушею, как вас, а потому я видел и пленников других. Они в заточении сидят уже не первый месяц. Все ждут, когда дадут приказ от них избавиться и не дождутся уж никак. О виселице грезят иль о гильотине. Все лучше, чем томиться в этих стенах. — Дак что же ждет нас, друг, не отвлекайся, — Рихард завел беседу с приведенным сюда не так давно и посаженным в соседнюю с ним камеру Адэром, который, как сказал он сразу, виновен в убийстве случайном, а поскольку не считал себя способным на убийство, тем более, что погубил он брата по ошибке, его трясло и в жар бросало так, будто он тоже ранен был, как остальные. Он был покрыт испариной и успокоиться никак не мог. И говорил он будто не со всеми, а с собою. Бубнил себе под нос, лишь изредка бросая взгляд вокруг. — Игры будут, говорю же вам! Не знаю точно, что да как, ведь никогда я ранее здесь не был. Вы не думайте, я человек не злой. Случайно вышло это! Брат мой… Случайно… — он заплакал в собственные руки и было ясно, что от него уже и слова здравого не вытянуть в дальнейшем. Скулил и шмыгал носом иногда. Потом его бросало по всей клетке, пытался он наружу вырваться, ведь невиновен был. Случайно это вышло. Как вы не понимаете? Случайно!       Леонард сидел все так же на полу. Дастин сидел напротив и сверлил его суровым взглядом. Будто нашел виновника всех бед. Но Леонард слишком уставшим был, чтобы проявить хоть пусть даже и подобие эмоций. Вместо этого он смотрел на Адэра, казалось, сходившего с ума, и думал о том, что эта участь каждого, кто здесь. Если он прав и их помещение с клетками не единственное, а там есть еще люди, которые, как он сказал, сидят не первый месяц здесь, то как же выглядят они и как ведут себя? «Я не сойду с ума. Не на глазах у Дастина, нет».       Он все еще смотрит. Все еще.       Леонард поймал эту точку невозврата, когда Дастин, искривив в ярости и разочаровании лицо, перевел взгляд в сторону. Он не станет более смотреть на бывшего друга, которого теперь обвинял во всех неудачах, не станет говорить с ним лишний раз. Укол боли вонзился в сердце Леонарда, а после разлился по всей груди и по позвоночнику стек во все и без того побитые конечности. Парень издал неконтролируемый стон боли и отчаяния, набрал воздух в легкие до предела, закрыл глаза, из которых уже собирались было вновь политься слезы, и стал молить Бога о смерти. Хотя бы об отключке. Невыносимо было видеть Дастина в ранениях и в клетке, а теперь еще и Леонард виновен в этом.       Рихард выражал, как мог, сожаление. Казалось, ему не важна своя собственная судьба, но смотреть на то, как мучаются в соседней камере он был не в силах. Он тоже отвернулся, ведь сделать с этим ничего не мог. И лишь безумное бормотание «Это вышло случайно, я был невиновен… Я ничего не мог с этим поделать… Брат мой… Случайно…» доносилось из другого угла комнаты, как символ заточения и отчаяния.

* * *

      Шло время. Парни разбрелись по другим спектаклям, но «Во имя твоей жизни» закрепился в репертуаре театра и его играют раз в неделю-в две. Новая роль Миши была одной из основных, чему он был безоговорочно рад. К тому же подготовка к новому спектаклю занимала большую часть его времени и мыслей, чему он сам же и поспособствовал.       Поскольку Дженсен и без того играл много других главных ролей, он решил не брать себе пока ничего нового (старых персонажей разложить бы по полочкам). Он итак буквально жил в театре. У Миши были даже подозрения, что Дженс, если не в театре, то в своей машине ночует. Или у какой-нибудь барышни. В любом случае создавалось впечатление, будто у Эклза нет постоянного места жительства.       Они довольно неплохо общались в те минуты, когда пересекались в раздевалке или на репетициях перед общим спектаклем, что совсем не способствовало «выздоровлению» Коллинза. К тому же Дженсен еще и нагло с ним заигрывал, очевидно, считая это просто дружеским флиртом, очередной игрой, но что игра для одного, для другого жизнь.       А еще Дженсен стал обнимать его и целовать в щеку во время аплодисментов, потому что зрителям это нравилось. Это был бальзам на их душу после финала. Видимо, Эклз хотел показать всем (и самому себе), что на самом деле они в хороших отношениях, хотя их персонажи только и делают, что ранят друг друга.        Джаред наверняка крайне горд собой каждый раз, когда видит, что зрители уходят после представления в слезах; Дженсен горд, потому что он смог донести какую-то мысль, воздействовать на людей. Но Миша и Ричард (они это обсуждали) хотели бы скорее играть комедии, слышать смех, а не всхлипы из зала.

***

      После очередного рыдания на сцене Мише стало действительно плохо. Это был тяжелый спектакль сам по себе, но иногда артисты не успевали уловить грань между страданием персонажа и страданием того, кто его играет. Да и неделя вся сама по себе была не из легких. Коллинза всего трясло, когда он зашел в костюмерную. Отодрать одежду от кожи никак не получалось. Частично она прилипла на пот, а частично закрепилась гримом. А снять костюм нужно было аккуратно, чтобы не повредить. Тогда, когда Миша снял тунику, сил на все остальное просто не хватило, а потому он приземлился на лавочку, откинулся спиной и затылком на стену и стал прерывисто и быстро дышать, сдерживая бесцеремонно приближающуюся истерику.       Спустя буквально десять минут он уже спал. Он получил то, чего так хотел его персонаж. Отключку.       Дженсен уже давно переоделся, умылся, передохнул; потом состоялась репетиция одного из детских спектаклей, которые всегда приносили невероятное удовольствие не только зрителям, но и актерам. Юмористическая постановка с песнями и танцами — именно то, чего хотелось всем после выжимающих силы и выворачивающих наизнанку трагедий. Поскольку Дженс свалил все свои костюмы в кучу, теперь, в конце рабочего дня, ему нужно было их аккуратно собрать и развесить по местам, а то Чарли его потом самого сомнет, как рубашку, и безжалостно швырнет в кучу с им же измятыми вещами. А потому он, переодевшись в повседневное, взял все свое театральное барахло и потащил в костюмерную.       Заметив на лавочке спящего «друга», он замедлился и старался не издавать звуков, развешивая «тряпки» на вешалки. Все его внимание было приковано к Мише, ведь он не хотел его будить. И вовсе не потому, что его вид заставлял сжаться все органы. На первый взгляд Миша был милым, но стоило к нему приглядеться, как все его нарисованные гримером раны становились будто настоящими, ведь нарисовать можно любое ранение, а такое измученное выражение лица изобразить было нельзя.       Дженсен подполз ближе, чтобы разглядеть что-то, чего он и сам назвать бы не смог. И вот он уже сидит на корточках перед спящим парнем, а его глаза оглядывают того с ног до головы. У него никогда не было возможности так точно рассмотреть парня: эти ресницы, губы, пальцы на руках. У Миши были красивые руки. Как у пианиста, длинные и тонкие пальцы, вероятно, очень мягкие и нежные. Первый раз дело до настоящей близости не дошло, а второй раз хранится в голове, практически как факт. Теперь же Эклз сожалел, что так напился, что не сохранил в памяти ту ночь. Но с другой стороны, хватило ли бы им смелости на секс вообще, будь они трезвее? Наверняка бы нет. Но в чем загвоздка: в первый раз, не смотря на то, что Миша был не против, Дженсен прервал их контакт, потому что подумал о том, что это слишком напоминает сюжет спектакля. Леонард подчиняется и жертвует собой, а Дастин пользуется этим. Дженсен не хотел пользоваться, не хотел быть Дастином. Но одно он знал точно, что расстроена, когда Миша решил уйти, была его собственная личность. И связи хотела его собственная личность. Но тогда в переулке Дастин дал о себе знать, а этого совсем не хотелось. С Мишей не хотелось.       В голове возник идиотский план, за который стало моментально стыдно, но он никак не собирался уходить из головы те десять минут, которые Дженс продолжал сидеть рядом. Он был просто обязан проверить, действительно ли благодаря Мише он способен отыскать самого себя в битком набитой маршрутке, притворяющейся его сознанием.       Дженсен Эклз, опустив голову, дабы спрятать свое лицо от орущей прямо в уши совести, устремился в ближайший алкогольный магазин. Прямо там выпив из горла буквально глоток коньяка (для храбрости и запаха, не более того), он вернулся в театр. По дороге налил немного себе на куртку, чтобы сильнее пахнуть, а в бутылке жидкости стало поменьше. Он был уверен, что Мише проще вступать с ним в любой контакт под воздействием алкоголя. Не понятно почему.       Дженсен не мог поверить, что осознанно на это идет, если эту ахинею вообще можно считать чем-то осознанным. Вернувшись в сидячее положение у ног Коллинза, парень стал проклинать себя и за эту дурацкую идею, и за те разы, которые он допускал ранее. «Дастин так поступил бы, воспользовавшись наивностью. Дастин бы в своих целях использовал друга. Не я»       Но прикоснуться к парню все же хотелось прямо сейчас, а потому он осторожно коснулся своей рукой чужой руки, чтобы этим жестом разбудить. Миша открыл глаза и тут же закрыл их вновь. Если Дженсен, сидящий перед ним на коленях и держащий его за руку, ему снился, то просыпаться не хотелось совершенно. — Миша? — «не сон». Легкая паника вперемешку с теплом разлились по груди. — Ммм? — он улыбался так искренне, как только мог. — Ты чего здесь спишь? — Так получилось. — Давай я отвезу тебя домой? — звуки принюхивания сопровождали ответ на это предложение. — А разве это не коньяком от тебя пахнет? «Блин, да! Дубина!» — Ну я выпил совсем немного, но если ты беспокоишься, мы можем вызвать такси. — Алкоголь погубит тебя. — А что погубит тебя? — Ты, — Дженсен не успел осмыслить этот ответ, потому как Миша опомнился и постарался будто продолжить фразу. — Ты… чего здесь? — Я развешивал костюмы, когда нашел тебя. Что случилось? — Небольшой эмоциональный срыв всего лишь. Ничего страшного. — Ты серьезно? — Дженс воспринял данную фразу иронией. — Можно спросить? Как ты справляешься с теми эмоциями, которые пропускаешь через себя на сцене? В том плане, что ты выглядишь совершенно спокойно и нормально. Как надеть на себя нормальность? — Мише было слегка неловко это обсуждать, поэтому он встал и, отвернувшись от собеседника, а после и вовсе спрятавшись за вешалками, стал дальше переодеваться в свое.       Эклзу этот вопрос совсем не понравился, но он не задумывался над ответом. — Я пою. — Что? — Только не говори никому, но я люблю петь. Под гитару и без. Мы с одним моим другом даже записали целый альбом совместно. Пение позволяет раскрыть душу, расправить крылья за спиной, приносит успокоение. По крайней мере мне. — Здорово… Я хотел бы послушать. — У меня дома есть гитара, я мог бы спеть тебе что-нибудь, — после этой фразы Дженсен услышал звук пощечины, которую сам же себе и отвесил. Даже если для кого эта фраза «У меня дома есть гитара, я мог бы спеть тебе что-нибудь» звучит невинно, то он сам довольно часто зазывал девушек к себе именно этой фразой и всегда его понимали правильно. Всегда она под собой несет секс. Даже до гитары не доходило иногда. Теперь практически ничего не зависело от ответа Миши. Их взаимоотношения после этого вопроса стали до разочарования примитивными и опирающимися исключительно на физическое удовлетворение, хотя могли бы стать даже чем-то вроде ментальной близости, полного слияния не только тел, но и сущности. — Нет, ты знаешь. Я устал за сегодня, как ты видишь, — он кивнул головой в сторону лавки, на которой еще совсем недавно спал. — Уже совсем ночь, к тому же. Мне пора домой. — Понятно, — кивнул Дженсен захлопнувшейся наспех двери. — Я все испортил.       Мише не хотелось домой. Пустые комнаты только сильнее будут давить на него. Будут мерзкими голосами кричать-шептать ему в уши о том, как он упустил Дженсена. Как он профукал возможность сблизиться с ним. Он ненавидел алкоголь прямо сейчас. Если бы ни он, все было бы гораздо проще. Было бы ли? Эклз говорил, что алкоголь помогает ему отыскать себя в голове, но оба раза он был пьян. А раз пьяный человек ведом не сознательным, а подсознательным, стало быть, наверное, вполне вероятно, очень даже может быть, что именно Дженсен хотел связи и именно с Мишей.       Общественный транспорт Коллинз тоже ненавидел. Лучше час-полтора пешком до дома, чем забиваться в эти мерзкие пропуканные маршрутки, где каждый так и норовит надругаться либо над твоими вещами, либо над тобой самим. Хватит с Миши надругательств. Но и от дороги, по которой он шел каждый день, его затошнило, поэтому он прошел буквально пару кварталов до небольшого сквера, где присел на скамейку и уставился в воздух перед собой. Затем он оглянулся и тошнота подступила к горлу вновь. У каждой скамейки валялось по несколько бутылок, до которых никому не было дело. Миша чувствовал себя одной из этих бутылок. Из него выпили все содержимое и выбросили в сторону, надеясь, что кто-то другой это подберет и решит дальнейшую судьбу пустой емкости.       Дабы облегчить страдания стеклянным сосудам, он быстренько прошелся по скверу, собрал все бутылки и выбросил в ближайшие урны, а после вернулся в исходное положение на скамейку с одной бутылкой пива, которую повертел некоторое время в руках, пытаясь разглядеть в ней то магическое и притягательное, что завладевает, а после и правит разумом миллионов. То, что сводит с ума всех, но «спасает» Дженсена. Со стеклянным грохотом бросив бутылку в мусорку (потому что та была пустая, ведь люди не используют ее по назначению), он заговорил сам с собой снова: — В этом городе мне стало слишком тесно — — вырос из него, как из футболки. Мне хотелось собирать обломки воспоминаний, а не стирать глаза одной и той же местностью всю жизнь… Ведь каждому та истина известна: В рутинной жизни радости теряются иль деспоту-привычке подчиняются, А горячо любимые места становятся маршрутом в магазин. — Холодными и противными вечерами я грею себя надеждами, что однажды услышу из твоих уст какое-нибудь радостное стихотворение, — Дженсен, держа в руках всю ту же бутылку коньяка, присел рядом с Мишей и шмыгнул носом. — … — Миша отводил взгляд в сторону, как отводит прохожий, замечая впереди цыганку, невольно боясь попасть под гипноз, который считает, конечно же, абсурдом, но избегает даже попытки проверить его воздействие на себе. — Можно спросить? — ответа Эклз не дождался, поэтому продолжил. — Если ты не хочешь идти к себе домой, почему ты отказался поехать ко мне?       Вопрос был прямой и немного дерзкий, поэтому Миша подумал, что Дженсен распрощался со званием трезвого человека. Как же он презирал алкоголь. С каждой минутой все сильнее.       Дженсен же был так нагл и полон решимости, потому как уже испытал всю гамму эмоций после того, как облажался с гитарой. Он был расстроен, разочарован, сердит, зол, но в данную минуту он готов попробовать снова. Цель оправдывает средства. Если он будет получать отказ вновь и вновь, он будет вновь и вновь пробовать. Только тот, кто преодолевает свои сомнения и терзания, добивается успеха. — Потому что меня утомила неопределенность. Я не понимаю, чего мне ожидать от тебя в следующий момент. — Я сам не понимаю, чего ожидать от себя в следующий момент. Алкоголь отрезвляет меня. Ты можешь быть уверен сейчас, что говоришь со мной. Давай мы сделаем так: я предложу тебе еще раз, а ты еще раз ответишь, но только при одном условии. Я, возможно, напугал тебя и запутал в прошлый раз, но теперь я спрошу с правильной интонацией. Кроме того, я не предлагал бы, если б искренне этого не хотел. А ты еще раз обдумаешь и сделаешь выбор. Я не тороплю с ответом, если что, — Дженсен сформулировал эту фразу заранее. Она звучит так, что можно будет ее трактовать по-разному в зависимости от исхода встречи и решения Миши. — … — Итак… Не хочешь ли ты поехать ко мне? — он довольно уверенно взял Мишу за руку. Миша же услышал предложение встречаться с дальнейшим продолжением и развитием, ведь именно это он и хотел услышать. Что бы человек не делал, он всегда слышит то, что хочет, а потом обвиняет других во лжи. — Хочу.

***

      Весь путь до квартиры Эклза они молчали. Они ходили по тонкой грани между дружбой и страстью. Оба боялись спугнуть другого, а потому избегали лишних слов.       Двушка Дженсена была удивительно атмосферно приятной. Ремонт очевидно давнишний, но аккуратно содержится в приемлемом состоянии, постоянно по чуть-чуть обновляется. Мебель тоже неновая, но Дженс в силу своей профессии не так часто бывает дома, чтобы вкладывать средства и усилия в его совершенствование. Кухня практически вылизана до блеска и создается ощущение, будто на нее заходят только чтобы прибраться.       Хозяин поправил быстренько плед на диване, приглашая присесть, если будет желание, а сам закинул несколько предметов одежды в шкаф, потому как посчитал их неуместными. Миша не спешил садиться, ему было интересно рассмотреть рабочее место (это угловой стол, на котором находились ноутбук, принтер и множество сценариев с дополнениями, написанными рукой), книжный стеллаж (который был в несколько слоев забит книгами различных времен и направлений) и вид из окна (торчал лишь кусок парковки под окнами, в остальном же это был лес, в который в нескольких местах уходили протоптанные ногами дорожки).       Когда Миша оглянулся, Дженсен доставал гитару из чехла. На немой вопрос тот ответил: — Я же пригласил тебя послушать, как я пою, — он сел на край дивана, взяв гитару в руки так, что любой пожелает таких касаний. Прокашлялся, что показывало волнение, и гитара замурчала. — Порой мне жаль, что обладаю речью, Умею словом ранить и казнить. Наверное, есть потребность человечья - Любить того, кто не способен оценить. Затянулись твои старые увечья, Но кровь из новых я спешу пролить. Иль это преступление человечье - Любить того, кто не способен оценить. Ударь того, кто скажет "время лечит" Эти ранения невозможно исцелить. Уверен я, что участь человечья - Любить того, кто не способен оценить. Не зря обходим стороной картечи. Но нас с тобой успело зацепить. Утратим жизнь, но не сущность человечью - Любить того, кто не способен оценить.       По окончанию песни Миша, грустно усмехнувшись, сел рядом на этот же диван, произнося: — Не стоило высказывать недовольство о грусти в моих стихах, если сам исполняешь подобные песни — Прошу прощения. Правда ваша. Песня невеселая. — Зато исполнена превосходно.       Дженсен явно засмущался. Он ведь скрывал от всех факт того, что поет. Видимо, сам он о своем умении не высокого мнения. Поэтому теперь, когда ему сделали комплимент, он заерзал и поспешил убрать гитару обратно. Для первого раза достаточно.       Они поели. Дженсену с его нестабильным и тесным графиком некогда было готовить, поэтому в морозилке была целая куча продуктов, которые предназначены быстро приготовиться: пельмени, сосиски, замороженные овощи, пироги. Также, на полке над столом лежало печенье всяких разных видов. Поэтому голодом им сидеть не пришлось. — И часто у тебя бывают гости? Если это, конечно, не слишком личный вопрос. Тогда можешь не отвечать, — Миша очень хотел задать этот вопрос, хотя и считал его дерзким. — Нет. Раньше у меня было много друзей и знакомых, которых я по возможности приглашал к себе. Ну знаешь, студенческие годы, самостоятельная жизнь, всегда свободная для вечеринок хата, но потом, когда у меня стало больше спектаклей, времени стало меньше, так что и друзья практически все отпали как-то сами собой. — Можно же общаться с кем-то в твоем театре. Тогда ты и видишься с друзьями каждый день, и работа в радость, — отпил Миша из кружки черный чай. — Я дружу с Чарли, потому что она гример, а с другими актерами дружбы быть не может, потому как конкуренция всегда витает в воздухе. Всегда кто-то претендует на твою роль. Отнимает у тебя хлеб, так сказать. — Я так долго был на второстепенных ролях из-за того, что не выгрызал себе место, не претендовал на чужое место. И мне было спокойно. Я в прекрасных приятельских отношениях с Ричем. С остальной труппой мне просто не о чем разговаривать, а так еще есть Чарли тоже, да, но мне кажется ее просто нельзя не любить. — Да, она, как сестренка, которую я никогда не хотел.       Смелость предательски покидала Дженсена, а потому он сделал еще несколько глотков принесенного с собой горючего, чтобы двигатель не сбавлял обороты, чтобы не подпускать к управлению никого иного, кроме себя. Он налил напиток в бокал для Миши, но тот сделал один глоток, скривил лицо, скорее демонстрируя то, что ему это совсем не нравится, чем искажение по-настоящему. Да и глоток был совсем маленьким. Даже для Миши, которого выносит с глотка пива. Можно сказать, что он просто лизнул бокал, а не отпил из него. Но Дженсен продолжал подливать в оба бокала время от времени, но то и дело отвлекался на смс-ки, звонки, еще какую-нибудь ерунду так, что гостю удавалось незаметно выплескивать напиток в раковину.       Поскольку Дженсена начало пошатывать от выпитого спиртного (не рассчитал слегка… или это часть плана? непонятно…), Миша первым решился на поцелуй. Сразу, изначально углубленный и горячий. Затягивающий и требующий продолжения. Он первым стал гладить тело партнера, первым стал снимать одежду, стянув с Дженсена футболку. Дженсен же в свою очередь сделал несколько шагов навстречу парню и повалил его на диван, упав и придавив сверху. У каждого была своя продуманная стратегия, тактика, над которой они оба по одиночке работали, когда обсуждали что-то отвлеченное. Но оба они для себя, еще переступив порог квартиры, знали, что не упустят возможности сблизиться со вторым. Этот раз не должен быть сексом по пьяне. Они оба хотели запомнить его на всю жизнь, хотя оба и думали, что второй, знатно выпив, не воспринимает происходящее всерьез. Оба хотели слияния не только тел. Разум Дженсена будто тянулся к Мише, расталкивая соседей по черепной коробке и прорываясь сквозь разнородную толпу к рулю.       Диван оказался скрипучим, что только поддавало жару, ведь мысль о том, что все соседи слушают их ночной марафон, забавляла и заводила парней. Они улыбались и заливались смехом представляя недовольство окружающих. Подливая масло в огонь соседской ярости, они стонали, не скрывая друг от друга, как происходящее им приятно, что с ними делают прикосновения и взгляды друг друга. Дженсен ненавидел себя всегда, но в данный момент его ненависть росла прямо пропорционально тому, как росли его чувства к Мише. Как он мог не запомнить этого? Раскрасневшееся лицо, влажное от общего пота подтянутое тело, разомкнутые в процессе стона губы, руки, блуждающие по телу, растрепанные и торчащие в разные стороны волосы… Поцелуи, толчки, едва заметные касания и наоборот вдавливания друг друга в диван. Борьба за лидерство абсолютно отсутствовала, ведь Миша подчинялся и покорно повиновался, и он хотел, чтобы его любовник это видел, чувствовал. Полную самоотдачу. Любовь в конце концов.       Они легли лицом друг к другу, чтобы заснуть, смотря глаза в глаза. И рука Дженсена вновь накрыла собой руку Миши. Он впервые за долгое время думал абсолютно своей головой, мысли были его собственными мыслями, сон будет его собственным сном. Практически заснув, он обеспокоенно спросил: — Ты ведь никуда не сбежишь, пока я сплю? — А ты не хочешь, чтобы я ушел к твоему пробуждению? — Нет, останься со мной. — Хорошо.       Облегчение пропитало воздух в комнате, выделяясь из любовников, которые его обратно же и вдыхали, засыпая.