А мне оставь хотя бы боль

      Утро было волшебным. На руке у Дженсена еще в 6:15 сработал будильник, приглашающий на мини-тренировку и пробежку, но покидать постель итак всегда по утрам сложно, а если рядом с тобой спит человек, в которого ты влюблен, практически невозможно.       Дженсен был влюблен раньше, как он считал, но то было волнами симпатии. Она быстро возникла, омыла песок на пляже и быстро исчезла, пропуская следующую. Но чувства к Мише сравнивать с волной было нельзя. Скорее это был глиняный горшок, который он сам кропотливо и старательно вылепил, обжог, а теперь может наполнить его чем угодно. Да хоть цветок посадить и смотреть, как тот цветет. Любовь принимает всегда ту форму, которую мы ей придаем.       Как сонный Миша привлекателен… Волосы растрепаны, лицо наконец-то расслаблено и не демонстрирует страдания окружающим (может быть, это были страдания Леонарда, но ранили они не Дастина, а Дженсена. На кровати сейчас лежал именно Дженсен). Дыхание смиренное. Некстати в ушах раздался скулеж, который Леонард воспроизводит несколько раз в заточении. «Какой же Дастин мразотный… Я ненавижу собственное тело сейчас, потому как оно — сосуд для существования этого ублюдка. И ненавижу себя, потому как я поспособствовал его созданию и появлению на свет»       Миша завозился и сменил положение тела, повернувшись лицом к Дженсу. Теперь подушка слегка приплюснула его щеку, а волосы лениво заняли еще больше пространства вокруг головы. Сердитость испарилась. Можно позволить себе подремать еще немного.       Звонок вызвал раздражение в ту секунду, когда пришлось не только проснуться, но и оторваться от любовника, чтобы ответить на входящий вызов. Джаред был зол, но благо сегодня спектаклей утром ни у Миши, ни у Дженсена не было, так что они опаздывали просто на репетиции. Парни уже негласно собирались было прильнуть друг к другу, чтобы чуть взбодриться поцелуем, но зазвонил телефон Миши, чтобы голос Джареда поворчал-поорал и на него. Надо было торопиться в театр, поэтому они, прекрасно выспавшиеся, разогрели и доели остатки ужина, одеваясь параллельно с жеванием. Один раз опоздать за несколько лет — ничего страшного. Джаред отходчивый. И сроки спектаклей не горят. Все нормально.       Когда они сели в машину, перед ними возник новый вопрос, который стоило бы обсудить, но делать этого они, конечно же, не будут (если бы люди обсуждали друг с другом все, что их тревожит, проблем было бы куда меньше). Как вести себя в театре? Т.е. они приедут сейчас оба на машине Дженсена, проспав. Тут даже слухи пускать нет необходимости, это прямое заявление «у нас был секс ночью», но хотят ли они это заявлять? Если б Джаред позвонил только Дженсену и сказал бы: «если Миша с тобой, живо тащите оба свои задницы в театр», то Дженс бы даже не думал. Ему нравился Миша, скрывать их связь он не видит необходимости. Но ситуация выглядела иначе, да и хотел ли Миша вынести их отношения на всеобщее обозрение? И вообще, воспринимает ли Миша их близость, как отношения? — Высади меня где-нибудь здесь, дальше я пешком дойду, — услышал Дженсен, поворачивая на соседнюю от театра улицу. Дыхание сперло и он должен был озвучить вопрос, который встал у него поперек горла и не давал дышать. «Ты жалеешь о произошедшем?». Тогда бы в ответ он скорее всего услышал «Нет, конечно», и недопонимание тут же испарилось бы, а отношения перешли бы на тот уровень, о котором оба только и мечтали, но, к сожалению, люди склонны к накручиванию себя и чаще всего неспособны обсудить все интересующие их вопросы.       Миша, очевидно, вышел раньше, чтобы не светиться в театре и не давать повод слухам, но Дженсен был окружен слухами с первого своего дня в театре и уже к ним привык. Ничего не было в них такого, что мешало бы жить и наслаждаться работой. Да, он редко кого мог назвать другом, он не мог обсудить какие-то волнующие его вопросы с кем-нибудь кроме Джареда и Чарли, но со временем привыкаешь и погружаешься в работу так, что и тебе самому никого не нужно. Миша не привык быть в центре внимания, ему хватало выплеска эмоций на сцене, чтобы потом снова молчаливо и задумчиво наблюдать за людьми со стороны или вести отвлеченные беседы с Ричем, например.       Утром Миша был расслаблен и светился будто весь, стало быть, он не жалеет о произошедшем. Эта мысль успокаивала и вселяла надежду, поэтому Дженсен заставил себя в это поверить и утвердил, как неопровергаемый факт.       Миша пришел довольно-таки сильно позже, за что тут же получил нагоняй от Джареда и был отправлен гримироваться для вечернего спектакля. В этой пьесе была единственная роль, подходящая ему. Ангел. Дженсен тайком поглядывал каждый раз это представление. Это был спектакль для детей, который был призван показать, что ангелы не всегда положительные персонажи, а демоны не всегда отрицательные. Герой Миши спас из ада мужчину, который показал ему, что планы небес погубят вселенную, и они вместе пытаются что-нибудь придумать. У Эклза каждый раз перехватывало дыхание, когда за Мишей на сцене появлялись тени от крыльев. Что-что, а спецэффекты постановщики всегда делали на отлично.       Пообщаться времени сегодня не было, но парни даже были этому слегка рады. Они просто не знали, что сказать друг другу. А когда они остались наедине, сдирая с себя остатки костюмов, неловкое молчание просто душило своим присутствием, но Джаред разрядил обстановку, радостно ворвавшись в помещение и даже, казалось, пританцовывая? — Парни, хорошо, что вы оба здесь, у меня отличная новость! «Во имя твоей жизни» приглашено на международный театральный фестиваль! У нас есть пара месяцев пересмотреть график спектаклей, еще нужно декорации подремонтировать, а то кто-то удачно бился рукой в стену с такой силой, что вмятина осталась, — он перевел осуждающе-игривый взгляд на Дженсена. — А еще я хотел искусственный мох приделать к камням, а плесень к решеткам. Чтоб совсем мерзко было. А еще… — он ушел в коридор, видимо, в поисках декоратора, чтобы, пока не забыл, обсудить с ним все планы и дать указания. Да, он смотрелся очень вдохновленным. — Здорово! Люблю подобные фестивали! Что-то вроде студенческой вечеринки для меня. Собирается толпа ребят и все пытаются продемонстрировать свою крутость, - пытался начать диалог Дженс — Да, поэтому я их не очень люблю. — Да как так-то? Это возможность выбраться в другой город, ознакомиться с достопримечательностями, посмотреть новые спектакли и подходы к постановке. Это очень интересно! — Я привык к стабильности и предсказуемости, а это выбивается из моего привычного ритма жизни, — Миша натянул футболку, попрощался и ушел искать Чарли, чтобы обсудить вопрос снимаемости его костюма. Каждый раз ему кажется, что его рваная версия рубашки из конца спектакля лопнет прямо на нем в процессе снятия. Дженсен же остался подумать о том, что их ночные пьяные обжимашки тоже выбиваются из круга предсказуемых моментов жизни.       Репетиции «Во имя твоей жизни» вообще не проводились. Парни играли этот спектакль раз в неделю и просто безукоризненно, так что Джаред дал возможность парням посвятить себя другим проектам театра при желании, а без желания просто отдохнуть. Лишь время от времени, когда реквизит и декорации к спектаклю трансформировались или меняли свое местоположение на сцене, Джа звал парней для мимолетного прогона какого-нибудь отрывка.       «Уж лучше пеплом стать, сгорев в твоих руках» отдавалось в голове Дженсена голосом Миши. Дастин не заслуживал такой любви, нет.       Они виделись лишь раз в неделю и то во время спектакля. Дастин говорил с Леонардом, а Дженсен ненавидел себя. И к сожалению, часть его (Дастин) ненавидела и Мишу. Как же он хотел поменяться ролями и признаваться в любви к Мише словами Леонарда. Он чувствовал себя виноватым, высказывая реплики. А если бы он говорил от себя, то обязательно рассказал бы Мише, как приходит на его спектакли, слушает его голос, вспоминая звуки, которые Миша издавал, будучи в роли любовника, следит за его движениями и неприглашенные флешбэки всплывают перед глазами. Как каждый раз после спектакля хочет предложить подвезти его куда угодно, но что-то вечно идет не так. Как в баре, когда к нему подсела симпатичная брюнетка, он отверг ее и постарался сразу же покинуть заведение. Это было просто неправильно. Да, они ничего не обещали друг другу, но любовь не требует клятв и обещаний. Если ты кого-то любишь всем сердцем, то и разум и тело принадлежат только ему, даже если он об этом не просил.       До фестиваля осталось всего полторы недели, поэтому Джаред, заранее организовав график спектаклей так, чтобы все артисты, задействованные в «Во имя твоей жизни», оказались свободны для повторений и репетиций. По крайней мере Дженсен, Миша и Анна нужны были постоянно. А еще Чарли (с группой помощников) должна была отточить свои навыки переодевания и гримирования актеров до такой степени, чтобы секунды лишней на это потрачено не было. В данной постановке два перерыва, один из которых считается полноценным антрактом и позволяет зрителям сходить в туалет или в буфет, а другой гораздо более сжатый по времени, но необходимый для перестройки сцены и переодевания. Второй перерыв считается перерывом только для тех, кто меняет декорации и для присутствующих до этого на сцене. Действие спектакля не прекращается. Но Джаред усложнил идею со строением одной из декораций, так что большую часть времени он просто сидел с таймером и смотрел за тем, как все будет происходить на закрытой кулисами сцене. Ломал голову над тем, как и что растянуть в происходящем на глазах у зрителей, чтобы ребята точно уложились со всем. Для кого-то самое тяжелое — не примерить на себя чью-то роль, а успеть перестроить обстановку и облик для этой самой роли.       Несколько дней подряд Миша и Дженсен только и делали, что надевали костюм, гримировались, переодевались и перегримировавылись по таймеру, потом шли умывались, переодевались и все начиналось заново. Они даже текст не успевали повторить, потому как основная задача, поставленная руководителем-Джаредом, уложиться не только во временные рамки, назначенные организаторами фестиваля, но и успевать закулисные хлопоты. Так вышло, что спектакль не укладывался в рамки, а вырезать из него было нечего, ведь бесполезностей первоначально в спектакле не было. Каждая реплика, каждая пауза несли идею. Поэтому было принято решение ускорить ритм бесед в некоторых моментах. Благо, Леонарда это практически не коснулось. Ему позволили произносить монологи так, как считал необходимым Миша. А вот первая треть была ускорена и смотрелась порой даже нелепо.       В общем, последние несколько дней были жутко выматывающими. Дженсен итак всегда выкладывался на полную, но вот теперь он был просто выжат. Ехать домой, отыграв последний перед фестивалем спектакль в театре («теперь должно быть чуть полегче, если Джаред не хочет нашей смерти»), сил уже не было совсем. Зрители лезли обнимать и фотографироваться, дарили цветы, улыбка была сильно натянутой, так что Дженсену было даже неловко. Цветы, которые ему подарили, он сложил в углу сцены, а после, когда народ стал рассасываться, пополз в буфет. Там, усевшись за барную стойку, он попросил остатки выпечки и бутылочку виски. Буфетчица всегда давала остатки еды артистам, если они оставались допоздна: все равно пропадет. А вот за алкоголь Эклзу пришлось заплатить. — Я пошла домой, убери все за стойку, когда будешь уходить. — Конечно, — кивнул Дженс и налил себе первую стопку.       Выпив буквально пару стопок, он поймал себя на мысли, что уже ничего не соображает. Шатаясь (от усталости, а не от спиртного), он направился в туалет, там умылся холодной водой, что чуть его взбодрило, затем пошел к тому дивану, на котором почти полгода назад застал спящим Мишу. И признаться, он надеялся, что Миша там спит и сейчас. Так и оказалось. Сон и усталость ушли на задний план, пропустив на передний волнение и тоску. Захотелось напиться. Человек, напившись в зюзю, часто забывает на утро все то, что происходило с ним вечером, поэтому Дженсен хотел напиться. Те чувства, которые он сейчас испытывал, были ему неприятны, но они были его собственными, а потому забыть их казалось правильным, ведь все плохое должно забываться. Он не хотел потерять тот облик любви, который начертил себе ранее. Его глиняный кувшин уже выглядит иначе. В нем нет цветка, в нем нет сладостей. Он пустой настолько, что можно услышать эхо своего голоса, крича в него. Еще несколько месяцев назад он обещал себе, что будет пытаться вновь и вновь, а теперь? Толпа личностей резко атаковала его разум, а он хватался за соломинку, пытаясь остаться собой. Его соломинка сейчас спит на диване.       Вернувшись в бар, выпив знатно, качаясь уже от спиртного, Эклз дошел до зрительного зала и забрал цветы, которые ему подарили. Дотащил их до той комнатушки и положил-осознанно бросил к дивану. От шуршания упаковочной бумаги проснулся Миша. Он приподнялся на локтях и сонно хмурясь, стал оглядываться, пытаясь понять, что происходит. Но, судя по всему, оглядывания не помогли, поэтому: — Что происходит? — Я принес тебе цветы, — покачнулся Дженсен и сел в ноги лежащему другу. — Зачем? — прояснение не наступало. — Демонстрирую симпатию. К тому же ты их заслужил. — Ну… спасибо? — Коллинз уже собирался принять сидячее положение, но раньше, чем он сел, сели на него сверху. — Ты что делаешь? — Демонстрирую симпатию, я же говорил. — Ты пьян, какая симпатия? — Самая, что ни на есть, настоящая, — Дженсен сходил с ума в эту минуту. Алкоголь, хотя и был в большом количестве, не помогал избавиться от ощущения присутствия в голове, а потому Дженс вцепился в единственный оставшийся на плаву спасательный круг. Он полез с поцелуем к Мише, но тот уворачивался, как мог. Правда, хватило его ненадолго, потому как Эклз был, очевидно, мастерским любовником и знал, что делать. Он, прерывисто дыша, целовал шею Миши, его ключицы, выступающие из горловины футболки, водил руками по ребрам и тазовым костям, а после, когда слабые сопротивления прекратились, задержался на мгновение, прежде чем коснуться губ. Видимо, боясь возражений, он положил ладони на шею и челюсть любовника, чтобы прервать поцелуй тому было сложнее. Позднее, когда разум Коллинза не будет столь затуманен нежностью и любовью, он будет задаваться вопросом "какие на вкус губы Дженсена сами по себе? без алкоголя на них", но сейчас он просто наслаждался такой желанной близостью.       Постепенно поцелуи и ласки стали более ленивы и сонными, что придавало им только больше домашности и правильности, а после и вовсе парни улеглись на этот тесный диван, скорячившись. Дженсен, успокоившись и найдя себя, просто лег с краю, закинув на Мишу все свои конечности, которые только мог закинуть, обнимая его. К утру все, разумеется, будет отлеженным и затекшим, но кого это волнует в данный момент?