Знамения во время чумы

Следующие месяцы почти не отличались для Азирафеля от предыдущих, за исключением того, что у него появился кто-то, кому можно было пожаловаться на свою горькую долю. Кто-то, кроме Бога. Кроули, ко всему прочему, выгодно отличался от Бога тем, что отвечал, и жаловался тоже. Иногда, впрочем, он жаловался Азирафелю на самого Азирафеля. — Ты мог бы хотя бы тут остановиться на денек и просто выдохнуть! — что-то вроде этого он говорил. Азирафель и раньше знал, что демон любит лениться, поэтому только смиренно вздыхал в ответ и соглашался на какое-нибудь развлечение. Одно. Иногда это был поход в кабак, таверну или ресторан. Но чаще они шли к себе домой, наколдовывали ужин, какой хотели, и поглощали его, не чувствуя вкуса. Проблема со всеми этими гедонистическими развлечениями была в том, что люди вокруг категорически не могли к ним присоединиться. Если ангел и демон приходили в общественное заведение, у обоих зубы сводило от царившей там атмосферы. Уныние, страх, дикий голод, постоянная обреченность и боль. Боль, боль, боль — повсюду. Поэтому ангел и не мог просто так дать себе передышку. Не мог со всем этим смириться. С ленью Кроули мог, а с несчастьем, которое настигло вдруг все человечество, не мог. Однако терпение его хоть и было ангельским, но все же не беспредельным. В тот день их занесло в Рим. Так вышло. Демон рассказал ангелу, что Хастур придумал обвинить в чуме иудеев, и ангел решительно направился их всех тоже спасать. Для этого ему и понадобилось в Рим. Азирафель еще помнил иудейских смертных, которых ему поручали хранить когда-то очень-очень давно, еще до Плотника. Так что с этим он тоже решил не смиряться. Вообще-то идея Хастура звучала не только жестоко, но и была чрезвычайно вредной, по мнению Азирафеля. Он внедрил нужную мысль в сознание нынешнего хозяина садов Нерона… В смысле, базилики Святого Петра[2], поправил себя Азирафель. Этот смертный Папа Климент[3] был отличный человек. Хорошо поддавался влиянию. Правда, до Азирафеля на него, кажется, влиял кто-то с противоположной стороны. Теперь, выполнив работу, ангел и демон расположились, невидимые для смертных, меж двух почти разрушенных статуй, украшавших крышу базилики. Над ними горело полуденное солнце и сияло небо. Такое красивое, чистое небо — природа будто пыталась возместить собственной красотой тьму, творившуюся на Земле. Азирафель не помнил, чтобы Земля была так прекрасна, как в те дни. Разве что на заре существования. Внизу, где-то там, в полумертвом обезумевшем от страха смерти городе, объявляли очередную буллу Святейшего Папы. Это должно было защитить иудеев[4]. Хотя бы чуть-чуть. Азирафель не заблуждался насчет того, с какой охотой люди исполняют законы. Ангел закрыл глаза и прислушался к эфиру. В эфире все было, как последние несколько лет: души, много душ, летели вниз и вверх, беспомощные, обреченные. Не успевшие ощутить, как прекрасен этот мир, созданный Господом. — А который из них был Петр? — вдруг спросил Кроули. Ангел открыл глаза и взглянул на друга. Тот сосредоточенно смотрел на обелиск. Единственное, что осталось от садов мальчика Нерона. Он так любил петь. Как жаль, что все так нескладно с ним вышло. — Что? — медленно переспросил Азирафель, когда до него дошел смысл вопроса. Мысли Кроули, как всегда, шли самыми извилистыми путями, и поспеть за ним было сложно. Впрочем, ангелу это обычно даже нравилось. Правда, сейчас не очень. Немного некстати. — Петр. Который из них был? Тот, который мясник, или тот, что упрямый зануда? Ангел укоризненно вздохнул. Ответ на его вопрос всплыл у него сразу. Даже несколько. Потому что они все были немного… Тут ангел оборвал сам себя. Те люди были особенными, чтобы помнить их спустя больше чем тысячелетие после их смерти. И вовсе не заслуживали, чтобы их называли занудами. — Ну зачем ты так о них… Кроули вопросительно поднял бровь. Он ждал ответа. Знал, что у ангела он есть, и тот не удержал его в себе. — «Мясник из Иудеи» это был Павел[5], — наконец, сказал он, и Кроули покивал, снова уставясь на обелиск. — Умеют же люди придумывать себе прозвища… Азирафель тоже взглянул на обелиск. По его гладкой поверхности полз солнечный луч, и слепил глаза, но ангел мог позволить себе смотреть на пламя солнца не щурясь. Он вспоминал, какими они были, те смертные. Ближайшие соратники Плотника. Азирафель, правда, не помнил точно, пришел ли Павел к Его учению, когда тот уже вознесся, или нет.[6] Зато отлично помнил, что эти двое до смешного друг друга не любили. Ангела всегда восхищала в людях эта способность: быть на одной стороне и страшно не соглашаться… Хотя о чем это он. Он ведь и сам так же умеет. Азирафель грустно улыбнулся. Люди. Они так многому его научили. Те двенадцать. И другие, много других. Такие короткие жизни, и сколько всего они могут успеть… Совсем недавно он вылечил целую семью — их дом прямо-таки горел адским пламенем, пока туда не пришел ангел. Теперь остатки адского огня медленно гасли в нем, и вместо них разгоралось уже хорошо знакомое Азирафелю глухое отчаяние. Так много жизней ангел сумел немного продлить, но ради чего? Вокруг них все равно продолжал здравствовать, дрожал и кипел овеществленный Ад. Спасенные люди ничего не меняют. Совсем ничего. — Знаешь, я всегда… — начал говорить что-то Кроули тем же безмятежным тоном, каким спросил о Петре и Павле, но Азирафель его перебил, тихо сказав: — Я больше не могу. — Что? — очень удивленно и, как показалось Азирафелю, обеспокоенно переспросил Кроули. — Не могу больше, — все также тихо продолжил ангел свою мысль, порожденную все тем же отчаянием. — Хочу, чтобы это просто закончилось, и все. Почему мы не можем это закончить? В ответ ангел услышал только ошеломленное молчание. Подождав немного, он повернул голову к Кроули и требовательно уставился на него. Если Кроули мог требовать ответа на свой вопрос, то и он, ангел, мог. Он знал, что у Кроули есть ответы. Вид демона несколько удивил ангела и даже помог ему выйти из своего ступора отчаяния. Тот выглядел так, будто не решался ответить. Будто… жалел что-то. «Не что-то, а кого-то!» — изумленно возразил сам себе ангел, и добавил: «Не кого-то, а меня». Совершенно излишне, как показалось Азирафелю. Жалеть ангела, который устал спасать людей, это совсем не нужное, бессмысленное чувство. Он упрямо наклонил голову и попросил: — Давай, говори. — Я думаю, мы должны подумать не о том, чтобы это закончилось. А чтобы не повторялось. Азирафель медленно, очень медленно, словно отпивая из кубка с ядом, впустил в себя эту мысль. Чтобы. Не повторялось. Чтобы Ад больше не вмешивался в человеческие эпидемии. Кроули был прав. Страшно, невероятно прав, и ангел уже подспудно догадался, что это означает для него, для демона и для всего страдающего человечества, но очень не хотел разрешать себе об этом думать. Нет, ангел не будет ничего отвечать и лучше помолчит. Дождется, пока это скажет Кроули. У него всегда лучше получалось сообщать плохие новости.