Жена тореадора

Лондон, 1920 Кажется, надо начать историю с того, как бабушка Сара не выносила шума, без которого дети были бы не детьми. Но такие уж существовали порядки в нашем доме. Она всегда бросала на меня грозный взгляд, когда мы с тетей приезжали к ней домой, и мне становилось ясно, что не стоило идти против давно установленных правил. Трудно вообще представить, как моя мать могла вырасти в такой семье легкой в общении, порой пренебрегающей всеми правилами и частью традиций, вызывая много пересуд среди друзей семьи. Но она лишь смеялась над этим, когда они с отцом оставались одни в гостиной, чтобы выпить душистого черного хереса. Обычно я подкрадывался на цыпочках, подглядывая, что они делают, и подслушивая, о чем говорят. Но сейчас не об этом. Кажется, надо начать историю с того момента, когда бабушка Сара вновь была не довольна тем, что делали ее дочери. — Что это было? — Миссис Боланд вздрогнула, когда услышала стук на втором этаже. — Дорогая, это девочки. — Муж положил руку на ее ладонь. — Не переживай, с ними там Агата. — Пора бы им перестать носиться и уже начать вести себя, как настоящие леди. — Миссис Боланд отпила чаю. Муж улыбнулся на это и убрал руку, откидываясь в кресле. Мэттью Боланд давно привык к тому, что у его жены все должно быть подчинено жесткому порядку. Она старалась никому и никогда не давать послабление, будь то дочери или ее подруги в комитете по помощи бедным. Мэттью давно потерял всяческий интерес к жене, как и она к нему. Вместе они жили, потому что у них росло две дочери: двенадцатилетняя Линда и девятилетняя Даниэла. Но будь на то воля Мэттью, то он давно бы ушел от Сары, и поселился со своей прекрасной любовницей — Клэр Толмас, которая, судя по всему, была совсем безнравственной девицей. Но женатого мужчину это очень сильно заводило и вызывало трепет в душе каждый раз, как он понимал, сколько других мужчин заглядывалось на нее, а она выбрала его. Когда-то Сара была совсем другой, хотя «когда-то» — это весьма странное понятие. Точнее сказать, Мэттью никогда не понимал, какая она на самом деле. Родители посчитали, что юная Сара Андерсон, дочь известного коммерсанта Лондона, станет для него прекрасной парой. До свадьбы они не так часто виделись — в основном на балах, в театре, где говорить было как-то не совсем уместно. Они мало общались, но Мэттью казалось, что все было так, как должно. В первый год брака, когда они узнавали друг друга, все шло относительно хорошо, даже можно было сказать, прекрасно. Но стоило появиться на свет Линде, то все медленно начало портиться. Наверное, тогда Мэттью и подумал о том, чтобы завести любовницу, как это делали многие мужчины. — Нет, я точно проверю, что там сейчас происходит. — Мэттью вздохнул на это. — Никакого покоя нет от этих вздорных девчонок! Сара поднялась на ноги. На самом деле она хотела сбежать от компании мужа, от него пахло чужими духами и сигаретами. Не было сомнений, что он днем встречался со своей любовницей. Кажется, она была его же собственной секретаршей. Как это неприлично, в такое трудное время после войны, заводить романы с женатыми мужчинами! Сара совсем не понимала тех, кто оправдывал таких девиц, как Клэр Толмас. Она всегда считала их шлюхами, готовыми кинуться на любого более-менее приличного мужчину, который будет согласен оплачивать их счета. Честный и тяжелый труд не очень-то привлекал таких женщин. И то, что сейчас в Англии из-за войны осталось слишком мало мужчин, Саре казалось сомнительной причиной, чтобы засматриваться на других женщин. Однако, Сара все терпела. Ни ради любви к мужу — чувств к нему совсем не осталось. В юности она, скорее всего, была заинтересована им, но вряд ли влюблена. Сара считала, что любовь — это не самое важное чувство, скрепляющее брак, главное, чтобы было взаимное уважение. Но последнее таяло с годами все больше и больше. Наверное поэтому Сара с легкостью согласилась поехать в Барселону, да и врачи рекомендовали это сделать. — Что у вас тут происходит? — Сара открыла дверь детской. — Ничего, мы просто убираем кукол в сундуки, — с легкой улыбкой ответила Агата. Сара наняла Агату много лет тому назад, когда Линде только исполнилось шесть месяцев. У Сары были постоянные головные боли и она совершенно не могла проводить много времени с ребенком. Вначале, когда в ее дом попала милая девушка с хорошими рекомендациями, Сара решила не поддаваться предрассудкам насчет того, что на таких девиц постоянно любили заглядываться мужья. Она до сих пор не знала, что же происходило между Мэттью и Эстер, их предыдущей няней. Может быть, у них была связь, а может быть ей просто все почудилось. Эстер пришлось выгнать через месяц, и как та не умоляла, но Сара даже не стала писать ей рекомендательное письмо для устройства в другую семью. На новую няню Сара смотрела свысока, словно все время ждала, когда та совершит какую-нибудь ошибку. Но этого так и не случилось. Агата была слишком умна, чтобы вылететь из дома на Шарлотт-стрит. Хотя, Сара все время думала, что дело не только в уме Агаты. Но и еще в том, что ее мужа совсем не интересовали маленькие, пухленькие девушки, да и еще, к тому же, слегка прихрамывающие. — О, я вижу… — Сара хотела что-то сказать, но не стала. — Я надеюсь, что вы не берете всех этих кукол в Испанию. — Вовсе нет, — ответила Агата. — Мы с девочками решили, что им пора отправиться на чердак. Так будет лучше. Маленьким леди пора уже взрослеть. — Это хорошо, — согласилась Сара. Она улыбнулась и закрыла за собой дверь. Определено, Агата хорошо влияла на ее дочерей, но почему-то временами ей это совсем не нравилось. Наверное дело в том, что Агата никак не сдерживала любопытные натуры дочерей. Она всегда твердила, что девушкам надо заниматься спортом, потому что сейчас в моде фигуры не с волнительными изгибами, как во времена короля Эдуарда VII, а женщины плоские, как доски. Сара считала лишними занятия спортом, но ей трудно были уследить за тем, чем занимаются дети с гувернанткой. — Почему мама все время такая строгая? — поинтересовалась Линда. — Наверное, потому что она жила в совсем иное время. В то время девушек воспитывали по заветам королевы Виктории. Тогда считалось дурным знаком, если люди проявляли свои чувства, говорили, что думали, а самое главное они ненавидели свое тело, — рассказывала Агата. — Но сейчас совсем все по-другому. Женщины курят, танцуют, громко разговаривают, и еще совсем чуть-чуть и все смогут голосовать. А за этим последует совсем другая свобода. Запомните, юные леди, вы живете в удивительное время. Денни перестала теребить куклу, положив ее на пол рядом с собой. Ее мысли мало занимали такие вещи. В свои девять лет она была подвижным ребенком, и Агата часто говорила, что ей надо сделать карьеру спортсменки. Ведь это куда интересней, нежели чем выйти замуж и просидеть всю жизнь в четырех стенах, переживая за то, уйдет ли твой муж от тебя или нет. Грезила ли Даниэла великими свершениями? Конечно, нет. Она хотела веселиться и быть счастливым ребенком, но у нее это плохо получалось, потому что она часто болела. Врачи говорили, что ей следует чаще проводить время на юге, а не в холодной промозглой Англии, климат которой совсем не приносит ей пользы. Линда же была совсем другой. Она любила больше посиделки, занимать руки работой. Ее совсем не интересовали быстрые игры, куда интересней было играть на фортепьяно или же вышивать. Агата часто сравнивала Линду и Денни, но редко находила хоть какие-то черты сходства между ними. Ну, кроме внешности, больше их ничего не роднило. Обе темноглазые и темноволосые, как испанки, хотя если вспомнить семейные истории, то их прабабушка была именно из Испании. Она была цыганкой и танцовщицей: Энтони Боланд просто влюбился в Марию Сандерос и увез ее из Испании. Но большая история любви разбилась о реальность Англии. В итоге, Мария просто не выдержала осуждающие взгляды соседей и всех знакомых Энтони. Вот если бы она была, к примеру, добропорядочной еврейкой из Испании, то к ней было бы совсем иное отношение. Но цыганка… Чопорные англичане не смогли этого вынести. В итоге Мария сбежала в Америку, где (если верить слухам), сделала головокружительную карьеру танцовщицы. Конечно сейчас было совсем не принято говорить о том, что случилось в их семье. И наверное поэтому их сын, отец Мэттью, долгое время не мог найти себе приличную жену. В итоге, он женился на богатой американке, умножив свой капитал, тем самым позволив себе заняться давней мечтой: закрыть все прядильные заводы отца и открыть свое дело по производству шоколада. Теперь семья Боланд владела шоколадными фабриками, и преуспела в этом деле. — Так не хочется уезжать, — протянула Даниэла, снова взяв в руки куклу в голубом атласном платье. — Говорят, Барселона очень красивая, — отозвалась Агата. — Особенно весной, она вся одетая в разноцветные покрывало, а аромат на улицах стоит просто потрясающий. — Ты там бывала? — поинтересовалась Линда, словно не слышала про то, что Агата сказала вначале. — Нет, но я много читала. — Агата улыбнулась. — Меня это сильно впечатлило. — Надеюсь и мне понравится Барселона, надоела Италия. — Линда закрыла сундук со своими игрушками. — Прощай, детство. — Знаешь, иногда лучше вообще не взрослеть, — зачем-то произнесла Агата. — Но мы не можем это никак изменить. Приходиться жить с тем, что есть. — Я надеюсь, что мне понравится эта взрослая жизнь! — Линда радостно закружила по комнате.

***

Барселона, 1920 Вы уже поняли, каким был дом моей матери. Строгие порядки: бабушка, которая не любила проявлять ласку, дед, который был совсем не похож на жену. Но я почти его не помню, он умер через год после того, как я приехал в Англию. Тетя Линда говорила, что именно бабка довела его до сердечного приступа, не поверить в это было очень сложно. Моя история не сложится, если я не расскажу про своего отца, ведь он такой же важный персонаж, как и бабка Сара. Отец для меня всегда был непонятным, но я до сих пор помню те мгновения, когда мы были вместе. От него приятно пахло дорогим вином и табаком, а его одежда порой казалась колючей из-за обилия бисера и вышивки. Но когда он шел по улице, то все женщины сворачивали головы. И я завидовал ему очень сильно, потому что к его ногам могла упасть любая дама. Что ж, попробую рассказать что-то про него, ведь свидетелей былой жизни остается все меньше и меньше. И сегодня, бродя в родном квартале, я осознаю это все больше и больше. Война выжала все из Барселоны. Отец всегда рассказывал про тот день, когда впервые увидел корриду. Тогда ему были всего лишь пять лет, и его впечатлило, как тореро легко двигается по арене, как он управляет быком, а потом поражает его, убивая мягко и аккуратно. Это был Хуан Бельмонте [1] — один из самых знаменитых тореадоров их времени. Он был великолепен, как в своем облачении, как в действии. Наверное, тогда Давид и влюбился в корриду. Его товарищ по играм, Фермино, сказал, что тореадоры — это самые уважаемые люди в городе. Они даже лучше священников и чиновников, а еще вокруг тореро постоянно крутятся женщины — самые красивые и желанные. К тому же, повелители быков весьма богатые люди. Наверное тогда в голову мальчика и запала мысль, что он тоже хочет быть таким же. Он жил в не самом лучшем районе Барселоны. Хоть и ла Рамбла была не так уж и далеко, но на их улице было мало жизни. Просто на улице Блесса жизнь так не кипела, как в других районах Готического квартала. Здесь белье висело на стареньких балконах, мужчины по вечерам выносили стулья и играли в карты или шахматы, женщины сплетничали о соседях, а дети старались тихо улизнуть подальше, чтобы оказаться в гуще всех событий. Он рос один, без отца — папаша ушел от них два года тому назад. Говорили, что он сбежал с юной девушкой куда-то на север. Там он разбогател, и не хотел даже вспоминать, что у него есть иная семья. Ирене, которая работала швеей в одной из дорогих мастерских города, старалась дать сыну все, что могла, но им все равно не хватало на жизнь. Поэтому, когда Давид заявил, что он хочет стать тероро и разбогатеть, то Ирене заплакала. Она прекрасно знала, что мужчины, выходившие на арену, всегда рисковали самым ценным в своей жизни — своим существованием. Ирене думала, что сына остановят ее доводы, но он лишь затаился, сделал вид, что забыл о своей мечте. Это был самый простой выход для него, главное было дождаться того момента, когда ему исполнится двенадцать лет, и тогда он мог испытать удачу и попробовать стать учеником. Давид все же уговорил мать пойти с ним в школу для матадоров. Она очень надеялась на то, что сына все же не возьмут, или вернее сказать, была уверена в этом. Однако, все оказалось совсем иначе. Сеньор Пабло Игнасис принял Давида в ученики. Сколько слез тогда пролила Ирене. Она не могла спать спокойно, почти каждую ночь ей снился мертвый сын. Сколько историй она слышала о том, как умирали юные тореро, побежденные быками на первом же их бою. Такие молодые, такие юные, а они уже лежали в холодной сырой земле, ибо не смогли догнать свою мечту. Подруги из мастерской утешали ее, говоря, что очень многие ученики даже не проходят испытания. Как правило, из двадцати юношей только один-два могли стать звездой арены, и то злой рок мог постичь их в любой момент. Играть со смертью не все могли вечно. Ирене очень на это надеялась. Но прошел год, а Давид все оставался в школе; потом пошел уже третий год, а он все так же обучался старинному искусству покорения стихии. — Что же мне делать с тобой? — причитала Ирене. — Что случиться со мной, если ты погибнешь? — Мама, я не собираюсь умирать, — отвечал ей Давид. — Я буду самым уважаемым человеком города. — Хотела бы я в это верить, — шептала она, и сын целовал её исколотые иголками пальцы. Давид, как ученик, мало получал — всего лишь насколько песет, которых хватало лишь на ткани для костюмов. Бусины и прочие украшения Ирене приходилось покупать самой на Энкантс [2], где можно было найти самые разные сокровища. Долгими ночами, при свете тусклой лампы, Ирене расшивала куртку, чтобы ее сын был самым красивым. В свои четырнадцать Давид был самым видным в их дворе. Девочки уже начинали заглядываться на него, ожидая, когда же он окончит свое обучение и станет тореро, чтобы начать план действий под названием «женить Давида Леориса» на себе. Каждая девочка в Барселоне знала, что подобраться к таким мужчинам очень легко, но трудно удержать длительные отношения, и готовы были пустить в ход различные средства. Давид и вправду был очень влюбчивым. Он быстро загорался и быстро гас, стоило какой-нибудь девушке ответить на его знаки внимания. Ему нравились трудные победы, как истинный тореро он любил воевать с обстоятельствами, и ни Пилар — самая красивая девушка в их дворе, ни Клаудиа — самая богатая девица в их округе, не прельщали его. Давид был влюблен в Бланку Соррес — дочь владельца стекольного завода. Красавица вечно воротила нос от него и делала вид, что для нее Давида совсем не существовало. — Сначала добейся всего, — смеясь, говорила она. — Стань кем-нибудь. Превратись в принца, что бросит к моим ногам весь мир, а потом, может быть, я подумаю. Наверное, это было дикой глупостью попросить ее выйти замуж, но Давид хотел быть уверен, что у него есть хоть какой-то шанс на будущее с девушкой. Он думал, что нет ничего недостижимого и был уверен — если станет самым лучшим в городе тореадором, то Бланка выйдет за него замуж. Тогда он совсем еще не понимал, что мечты очень часто остаются всего лишь мечтами. — Кто это тут? — спросил Давид у Фермина. Он кивнул в сторону элегантно одетой женщины с двумя дочерьми. — Не видел их здесь. Сегодня они были на ла Рамба, пили кофе на открытой веранде, наслаждаясь теплым солнцем и ветром, приносивший с собой запах соли и рыбы. Фермин посмотрел в сторону, провожая взглядом женщину и девочек. Они и правда отличались от каталонок. Одевались совсем иначе, да и белая кожа говорила о том, что на солнце они не бывали или только приехали откуда-то. — Только сегодня их увидел. Санчо, — Фермин позвал официанта, — кто эти милые гостьи? — О, это сеньора Боланд со своими дочерьми. Они из Англии, — ответил паренек. — Говорят, что приехали сюда отдыхать. — Все понятно, — пробормотал Давид. — Не думал, что англичанам после войны интересна Испания. — Один американец говорил, что как раз интересна. Испания большая страна, но народу в ней стало меньше, — ответил Санчо. — Да уж, — пробормотал Фермин. Это была чистая правда. Испания после войны считалась уже не такой привлекательной для иностранцев. Пока шла Великая война и шли поставки из Испании в Европу, то всем было хорошо. Испанцы ощущали, как их карманы стали полней, цены значительней снизились, и каждый смог отложить денег для исполнения своей мечты. Но только стоило войне окончиться, как счастье начало затихать. Порой многие испанцы думали, что было бы куда лучше, если бы боши продолжали и дальше трепать всем нервы. Окончание войны в Европе не принесло Испании благо совсем, к тому же, появилось слишком много коммунистов или социалистов, готовые в любой момент повторить историю в России. Иногда Давид понимал, что в его родной Барселоне не так все хорошо, как в любых других городах Европы. Он слышал краем уха как те, что побывали за границей, рассказывали о происходящем в остальной Европе. Как там менялись нравы, как клерикальные взгляды, тащившиеся из прошлых времен, порой мешали им всем. Но против вековых порядков сложно идти или почти невозможно, тем более в Испании. — Что ж, пора идти. — Давид глянул на часы, висящие над входом в кафе. Девочки и их мать все еще пили кофе, и только спустя время он понял, что женщина не говорила по-испански — это делали ее дочери. Данный факт сильно удивил Давида. Вот тут, по сути, началась длинная история моих родителей. И пусть почти не останется никакой интриги, но я очень хочу рассказать историю, выжженную пеплом и кровью.