Жена тореадора

Барселона, 1930 Отец был для меня особенным человеком. Я не всегда его понимал, и у меня не было с ним такой духовной близости, как с матерью, но я любил его всем своим существом. Порой он казался мне замкнутым, закрытым, скрытным, холодным и жестким, но сейчас я понимаю, почему я так думал. Папа сам рос без отца. Серхио Леорис сбежал от Ирене, когда сын был очень маленьким. Конечно, Ирене никогда не называла своего мужа сволочью, как это часто делаю брошенные жены, но это никак не способствовало тому, чтобы Давид хорошо относился к такому беспутному папаше. И, конечно, он никогда не хотел такой судьбы для своих детей. Давид желал большего по жизни и мечтал о постоянстве — не то, что в моей жизни — наверное, узнай, как я жил на самом деле, то предал бы меня забвению. Я потребительски всегда относился к сексу и женщинам, а мое сердце дрогнуло лишь однажды. Отец же, боготворил жену до самого конца вопреки всему. Наверное, он точно плюнул бы в мою сторону за все выходки и потерю главного в жизни — своего сердца. Оно сместилось в член, как часто говорили люди моего поколения. Для отца было просто немыслимо бросить беременную девушку. Трудно сказать, что он сделал, если бы Эсме не обманула его. Наверное, разрывался между двумя женщинами, но в любом случае разрубить узел так просто не получилось бы. В каждом из вариантов кто-то оказался несчастным. Но, в итоге обстоятельства сложились так, что никто не пострадал. Это послужило темой для сплетен, ведь многие девушки, мечтавшие когда-то выйти замуж за Давида, шептались на каждом шагу, будто он женился на Денни только из-за ее беременности. Разумеется, в этом была лишь доля истины. Он любил свою жену, а ребенок стал спасением во всей сложившейся ситуации. Ничем хорошим не окончился бы роман родителей, если не обстоятельства их брака. Теренс Алмонд легко отпустил маму лишь только из-за меня. Он не хотел растить чужого ребенка, но при этом был согласен после романа с другим мужчиной взять ее в жены. Денни нужна была ему, чтобы поправить финансовое положение, но тогда еще никто не знал, что спустя несколько месяцев по Англии ударит кризис и деньги Денни не очень-то смогли бы помочь бизнесу Теренса. Теренс никогда не вызывал у меня симпатий, а тетя Линда всегда говорила о нем с неким презрением. Наверное, она еще раньше раскусила его и поняла, что именно за мысли бродят у него в голове. — Я слышала, как он говорил с матерью, пока в гостиной у нас дома никого не было, — Линда тяжело вздохнула. — Он сказал, что соблазнит Денни, и в итоге ей просто будет некуда деваться. — Да, но на дворе стоял 1929, а не 1829, когда осуждалось чуть ли не все, — возмутился я. — Чарли, ты на все смотришь через призму своего времени. Тогда все было иначе, и Теренс запросто мог пустить множество слухов о том, что она шлюха, каких еще надо поискать. Теренс мог это сделать, но просто не стал портить свою репутацию тем, какая у него невеста, и потом он явно рассчитывал, что если сделает Денни ребенка, то не сможет ее потерять. Кажется, его останавливало только одно — невинность твоей матери, Теренс просто боялся вызвать у нее отвращение к сексу и за-за чего их отношения быстро бы испортились. А жить в ненавистном браке такое себе занятие. Теренс, как и многие люди, боялся того, что скажут о нем другие. Давид же меньше всего на свете думал об этом, да и тореро считались несколько скандальными личностями во все времена. За ними тянулся шлейф побед не только на арене, но и любовных делах, в их объятья падали разные женщины, а до морали не было совсем никакого дела. То, что Давид женился на англичанке вызвало множество разговоров, но они сникли достаточно быстро, уже летом никого не волновало на ком именно женился лучший матадор в городе. Многие даже начали находить волнительным этот факт, а Денни сразу же полюбилась за манеру одеваться и вести себя в обществе. Для нее жизнь в Барселоне совсем не стала адом, несмотря на то, что не все ее любили. Денни начала с большим удовольствием делать ремонт в доме на улице Лепант. Она решила, что ее дом будет образцом лучшего сочетания сдержанного английского и помпезного каталонского стиля, подобному странным фасадам домов, созданные самим Гауди. — Как будто с другой планеты, — все время говорил я, когда мы проходили мимо этих домов. — Точно, — соглашалась мама. — Меня всегда восхищали творцы, которых никто не понимал в начале своего пути, да и после их смерти. Наш дом мне всегда казался таким. Стоило открыть дверь, которую Денни расписала сама, будучи глубоко беременной, то попадал словно в другой мир. Холл был небольшим и отсюда можно было сразу попасть на кухню и в комнаты прислуги. Чтобы оказаться в хозяйской части надо было подняться по лестнице, застланной зеленым ковром. Стены были увешаны картинами местных художников, имена, которых знала, наверное, лишь только сама Денни. Никто не понимал, зачем она заказывает такие картины у художников, которые ничем не отличались от пьяниц баров Барселоны, говоря, что ищут вдохновение на дне стакана. Гостиная в нашем доме была просто огромная. В мраморных полах все отражалось и на них легко можно было упасть, поэтому стоило кому-то прийти, как обязательно гостя предупреждали об этом. Однако, было в этом нечто волшебное: нежно-голубой искусственный мрамор походил на лазурный берег. Кораблики, необычные камни, роспись на морскую тему, а еще камин, словно угол яхты — всегда мне нравились. Я мог часами бывать в комнате, несмотря на то, что Ману постоянно отправляла меня в детскую, где у меня было все, что душе можно пожелать. Не сказать, что меня баловали, скорее всего, у меня не было недостатка ни во внимании, ни в подарках. Я был пусть и не долгожданным ребенком, но уж точно любимым. Такой интерьер остался от прежних хозяев, когда-то в нашем доме жил банкир и он любил купаться в роскоши. Семьдесят лет тому назад он попросил построить этот дом, чтобы все в городе знали, какой богатый человек. В итоге сеньор Мороллис обанкротился, а дом несколько раз менял хозяев, пока Давид не приобрел его для своей семьи. Денни решила, что менять натуру дома просто бессмысленно, отказавших от помпезных примет интерьера прошлого века. Она лишь только сделала жилище более современным. В нашем доме имелась и восхитительно-огромная столовая, хотя чаще всего мы обедали в маленькой, которая находилась рядом с лестницей ведущей на кухню. В комнате, увешанной гобеленами, мы проводили ужины, когда приходили гости. Правда, меня не брали на такие мероприятия, считая маленьким, тогда я бродил по остальным комнатам: кабинету отца, которым он особо не пользовался, и библиотеке. Наш дом дышал изысканностью и любовью. Денни всегда гордилась им, но по необходимости продала бы ради великой цели. В любом случае я провел здесь свои самые лучшие беззаботные годы. И я скучаю по всему этому, по тому, как мы жили, и как счастье не покидало нас все эти годы.

***

Денни не собиралась устраивать новоселье, хотя в Англии уж точно пришлось бы и никто даже не посмотрел на то, что она скоро должна родить. В Барселоне все отнеслись с пониманием, учитывая, что недавно было Рождество, а за ним и Новый Год, и, разумеется, Денни просто устала от всей этой праздничной кутерьмы. — Не делай того, что тебе не хочется, — просто сказал Давид, закуривая папиросу. — Главное, не навредить себе, а новоселье мы можем устроить вместе с крестинами. — Что ж, ты прав. Если бы не твоя мама, то я просто пропала бы. — Денни сложила руки на большом животе. В последнее время она ощущала себя раздувшимся шаром. Она стала настолько неповоротливой, что порой думала — однажды кровать сломается под ней. Давид всегда смеялся над этим. Для него жена была самым очаровательным существом, несмотря на то, что у нее не было больше талии, а лодыжки стали опухать. — Мама всегда рада тебе помочь, — Давид улыбнулся. — Ты же знаешь, как она тебя любит. — Я думаю, ты должен продать свой старый дом и забрать ее к себе жить, — предложила Денни, беря с дивана коробочку с засахаренными фруктами. — Она все же не так молода, как когда-то. — Я поговорю с ней, но не думаю, что она согласится переехать сюда. Для нее все это слишком роскошно, даже я не могу привыкнуть ко всему этому уже несколько недель, — Денни удивлено посмотрела на мужа. — Не хочу сказать, что мне все не нравится, просто раньше все было иначе. — Давид потушил папиросу. — До того, как я вышел на арену, жили мы бедно. — Я знаю, — Денни опустила глаза. — Иногда я чувствую себя виноватой, что мы жили намного лучше других в Англии. После войны было не очень сладкое время. Когда Линда вышла впервые в свет, все только начали просыпаться от этого ужаса, в котором мы все находились. Я плохо это помню, но потом начала понимать, что творилось вокруг нас. Она замолчала, прекрасно понимая мужа. Денни всегда жила, как в сказке. Ее отец успешно занимался бизнесом. Торговал всем, что мог, ей было все равно с кем и как вести дела, и он мог легко и просто устроить выгодную сделку, не зря же многие шептались на эту тему, говоря, что и с военными преступниками Мэттью начнет торговать, если будет выгодно. В этом была большая доля истины, но отец всегда прикрывался тем, что он бизнесмен, а не политик, и не должен думать о том, что именно сулить ему та или иная сделка. Денни росла в большом доме, не думала о том, что будет носить, и что есть. Ее вообще ничего такое не волновало. Замуж она должна была выйти за человека своего круга, кто обладал бизнесом и мог обеспечить ей богатую жизнь. Это была золотая клетка, и мать до сих пор думала, что она зря сбежала от Теренса, ведь только он мог обеспечить достойное будущее. Завистники часто любили говорить, будто Денни и Давид всю жизнь ощущали разницу в происхождении, но это не сильно беспокоило Давида. Лишь только временами, в самом начале брака. Он не мог привыкнуть ко всему, что его окружало, и как изменился порядок жизни. Когда Эсме была его невестой, а они жили с матерью в небольшом доме, то все было совсем иначе. Жизнь казалась бурной и непостоянной, ведь надо было постоянно сражаться за свое место под солнцем. Когда в его жизнь вошла Денни, то все изменилось. Он приобрел тестя, который мог сыпать деньгами, не думая, что будет завтра, а еще его жена окружала его всеми роскошными вещами, которые соответствовали больше ее статусу, чем его. Но тут Давид был полностью не прав, он заслужил, чтобы жить, как все эти каталонские богачи и богема. — Ты достоин самого лучшего, — часто твердила жена мужу. — Поверь, все это приятные безделушки и не более того. Можно обойтись и без них, но другие начинают о тебе думать иначе, когда у тебя все это есть. Поверь мне, я очень хорошо знаю эти правила светской игры. — Иногда мне кажется, что все это чужое, — шептал он в ответ, уткнувшись в ее живот. — Но я смогу привыкнуть ради нас всех. — Ты заслужил этого потом и кровью. Денни всегда и во всем поддерживала мужа. Она не была капризной девицей, как многие вокруг. Она приходила на корриду, будучи беременной, совсем не боясь того, что это хоть как-то может навредить ребенку. В своем бесстрашие она не знала границ. Я родился пятого января, когда город начал медленно отходить от долгих рождественских каникул. Все случилось рано утром после завтрака, когда отец уехал к мэру, а мама осталась одна. С ней была лишь только Мартина — милая девушка, которая сама еще была ребенком, недавно окончив школу. Мартина убирала и готовила, но надеялась, что все же найдут ей помощников, ведь содержать такой большой дом было непросто. Поначалу Мартина думала, что Денни окажется странной и деспотичной. Ей казалось, что все такие в Англии. Но Денни была совсем другой, пусть она и казалась строгой хозяйкой, но все признавали ее сердечность, доброту и понимание. — Мартина! — крикнула Денни служанке. Она все же дошла до стены, где висел колокольчик, чтобы позвать прислугу. — Да, сеньора. — Мартина пришла не сразу, так как намывала полы на кухне. — Святая Дева Мария, у вас кажется отошли воды! Я сейчас! Денни хотела было спросить, что Мартина собралась делать, но не смогла: боль скрутила так, что пришлось опуститься на диван и наблюдать за суетой служанки. Мартина позвонила в больницу Святого Креста и Святого Павла, чтобы доктор Лангранд вызвал машину, а потом набрала номер Ирене. В то время, Ирене так и не отважилась жить в доме на улице Лепант. Она предпочитала жить отдельно, словно боясь всей этой роскоши большого дома новобрачных, но приходила очень часто в гости. Все случилось очень быстро. Роды оказались нетрудными, что удивило очень многих, но нисколько не удивило саму Денни. Она знала, что долгие занятия спортом все же помогут однажды. Взяв на руки новорожденного сына, она испытала трепет и нежность. Давид появился лишь только к вечеру. Денни уже спала, поэтому медсестра сразу же повела его показать сына. Он смотрел на ребенка, завернутого в пеленки, и думал, что это самое лучшее, что могло с ним случиться. Для Давида ничего не существовало в этот момент, лишь только то, что он стал отцом. На ночь ему не разрешила остаться в больнице, и, в итоге, Давид поехал домой, чтобы утром снова вернуться. Взяв на руки сына, он больше не мог ощущать себя прежним. Странно, но к беременности Эсме он отнеся так легкомысленно, словно забыл о ней, когда увидел Денни. Однажды, отец тихо признался мне в том, что когда увидел маму, то сразу же понял — именно с этой женщиной у него будет семья и дети. — Знаешь, ты самый важный человек теперь для меня, — шептал Давид. — Моя плоть, моя кровь. Как вы думаете, на кого он больше похож? — спросил он, обращаясь к медсестре, стоявшей рядом. — На вас, конечно. Он истинный каталонец. Ваша жена, словно из наших краев, а это значит, что не имеет никакого значение, кто он — англичанин, или, все же, испанец. — Верно. Знаете, мы назовем его Карлос Дарио Леорис Болланд. — Славное имя, — согласилась медсестра. — Что ж, мне уже пора, — сказала девушка. Она забрала ребенка. — Никогда не видела таких заботливых отцов. Он вышел самым лучшим отцом для меня. Другого мне было и не надо. Мне так не хватало тебя, папа, все эти годы. Все это время. Я так скучаю по той жизни, по тому как делили секреты, прогуливались по городу, рассказывали друг другу истории. Я люблю тебя, и как жаль, что в свой последний день в Барселоне не успел тебе это сказать. Я никогда не буду таким, как ты, но я надеюсь, что все же смогу любить, как ты. Однажды. Я обещаю, что научусь.