Жена тореадора

Я помню Нэнси и тот день, когда мы встретились. На дворе стояло начало шестидесятых. Тогда еще рок не захватил весь мир, но бунт уже начал постепенно просыпаться в молодых душах, готовых отречься от всего старого, чтобы возвести новые идеалы на пьедестал. Мне было больше двадцати, не тот возраст, чтобы совершать глупости. Мне только исполнилось тридцать два — прекрасный возраст, чтобы жениться и завести семью. Однако, годы шли, а никто не мог очаровать меня так, чтобы мне хотелось свернуть горы ради любви. Тогда я работал в конторе известного менеджера, помогая отыскивать юных дарований, на которых можно неплохо заработать. Странное было времечко: никто не верил, что Рэй Чарльз или Элвис Пресли — это увлечения на года. Все студийные начальники по обе стороны океана были уверены, что пройдет время и никто не вспомнит о рок-н-ролле, соуле или ритм-н-блюзе. Я слонялся по барам, хоть и у меня было хорошее образование. Я мог бы стать экономистом, но, признаться, такая работа не очень-то прельщала меня. После того, как тетя Лидия не смогла купить мне новую скрипку, я забросил занятия музыкой и начал тратить все свои карманные деньги на пластинки. Я не грезил о большой карьере музыканта, хоть и мама всегда считала, будто я полон таланта и у меня есть необычайное ощущение музыки. Дядя Спенсер настоял, чтобы я окончил школу, чтобы поступить в итоге в колледж. Он же посоветовал пойти на экономический факультет, обещая, что сможет среди своих знакомых найти мне работу. Когда мне исполнилось семнадцать, дядя Спенсер подарил мне скрипку. На дворе стоял 1947-ой год, Англия медленно выбиралась из кризиса, в котором оказалась после войны, а моя семья начала выправлять свое финансовое положение. Дядя Спенсер сказал, что возвращает мне мою мечту, но она мне была больше не нужна. Тогда я был очарован тем, что творилось вокруг нас. Везде витали флюиды свободной любви и меня начал увлекать секс. Мне нравились девчонки, которые сами не отличались примером морали. С ними было весело и беззаботно. В колледже мне попадались такие же девушки, с парой из них мне даже удалось встречаться помногу месяцев. Но никто меня не увлекал надолго. После колледжа, за которой платил мой дядя, я перебрался окончательно в Лондон и решил, что отныне тут мое место. Я делил небольшую квартирку с еще несколькими парнями, которые почти каждый вечер напивались в разных пабах. Я тоже стал таким же. Работа у друзей дяди Спенсера не очень-то меня прельщала: она была скучная и однообразная, душа жаждала совсем иного. Так продолжалось четыре года. Мои соседи менялись, компания всегда была разная: от студентов любивших погулять, до работяг, стремившихся вырваться из нищеты. В итоге в одной из утренних газет я нашел объявление о том, что одна уважаемая контора искала помощника. Не знаю, что меня туда потянуло, наверное серые будни и желание все изменить, во чтобы то ни стало. Я ушел с работы, чтобы пуститься во все тяжкие, попав под влияние этой зажигательной музыки черных, которую спустя время белые взяли на вооружение, сделав ее полностью своей стихией. Это был 1955-ый год. Мне исполнилось двадцать пять лет и я решил, что буду жить совсем иначе. Дядя Спенсер был очень зол: — Что ты делаешь, Чарли? Разве этого хотел твой отец? Мы не для этого тебя растили, чтобы ты стал непонятно кем! — Так и не надо было меня растить! Я не просил вас брать в свою семью! — Я знаю, что это было обидные слова, но ничего поделать с этим совсем не мог. Мы поругались, и я не решался пару лет поговорить с дядей. Семь лет моей бренной жизни были полны музыки, переездов и женщин. Их было слишком много, но все они не цепляли меня. Пока я не встретил в одном из пабов Нэнси Виллерс. Она была по модному одета и подстрижена, а еще обожала эту новую музыку, которая почему-то сносила голову всем девушкам. До сих пор не могу объяснить, что они находили в этой грязной пошлой музыке, парнях с длинными волосами и гитарой в руках. Видно и правда бродяжки нравились больше, чем парни имеющие хорошую работу. Я был, именно, перекати-поле. Мы разговорились, а потом спустя неделю она переехала ко мне. У нас все происходило слишком быстро: первый поцелуй, первый секс, первый совместный косяк марихуаны, а потом совместная поездка. Нэнси была чокнутая. Даже слишком, но мне нравилось это в ней. С ней никогда не было скучно, и я никогда не знал, куда занесет жизнь дальше. Мы плыли по течению. Ничего не планировали. Нэнси можно было понять: ей было всего лишь двадцать два и она хотела успеть познать всё в этой жизни, не желая обременять себя хоть чем-то. Она изменяла мне, а я спокойно относился к этому, считая, что невинности и скромности в наше время совсем не место. Я любил ее и готов был прощать все, лишь бы она находилась рядом со мной. Я ничего не понял. Не заметил, как в итоге она подсела на героин. Это случилось в Америке, спустя шесть лет после нашего знакомства. На дворе стоял 1968-ой год, когда все сходили с ума по Джиму Моррисону [1] и Мику Джаггеру. Знаете, наркоманы бывают такими изощренными, и если они хотят скрыть от вас все, то они это сделают. Вот так было и с нами, я ничего не знал об этом, наверное от того, что слишком много работал и постоянно мотался по миру. Она умерла одна в Англии. От некачественного товара, да и большой дозы. В доме играла пластинка новой группы, которая уже успела покорить всех в Америке. Роберт Плант [2] пел, как сирена, а мне казалось, что у Нэнси новое увлечение, захватившие ее воображение. Но она была уже мертва, а голос Роберта Планта продолжал переливаться как журчание воды. Странно, после этого я никогда не задумывался о браке. Я смотрел на то, как другие женятся, как они находят себе спутниц, а у самого ничего не шевелилось внутри. Никакой реакции. После Нэнси я не хотел ни к кому привязываться, решил, что такое, как у моих родителей — дано не каждому. Я понимаю сейчас, что гонялся за чем-то призрачным, не понимая много лет — это тупик. То трепетное чувство, что было у моих родителей, никогда не повториться, ибо каждый человек проходит свой путь и сам ищет счастье. Их история совсем не должна стать моей. Наверное, поэтому я до сих пор один. Дома — в Виндзоре — было полно серых фотографий, потрепанных временем, бережно вложенных Линдой в альбом. В белом альбоме, пожелтевшем за столько лет, хранились фотографии со свадьбы родителей. Я смотрел на их счастливые лица, ощущая тепло от фотоснимков. Они явно наслаждались тем, что происходило. Тетя Линда всегда рассказывала о том дне с теплотой. Она и сама вышла замуж по большой любви, и, конечно, для нее было естественно, если и сестра сделает точно так же. Иначе к чему столько жертв? За ошибку молодости, то есть меня, не надо расплачиваться браком с мужчиной, который не сделает тебя счастливой. Но Денни была влюблена как кошка в Давида, и не собиралась покоряться воли матери или еще кого-нибудь. Она прекрасно осознавала, что дальше ее ждет не совсем простая жизнь. Давид постоянно ходил по острию ножа и любая коррида может стать последней в его жизни. Сама же Денни была абсолютно чужой в Испании. У нее не было здесь ни друзей, ни родственников. У нее не было работы и должного образования. У Денни ничего толком не было за душой. Ее положение настолько было шатким, и поэтому Сара переживала за дочь. За день до свадьбы она пыталась поговорить с Денни, надеясь, что та еще одумается. — Ты понимаешь, что тебя ждет дальше? — спросила она, когда Денни наносила крем на лицо перед сном. — Да, мама, — она ответила несколько раздражено, потому что понимала, куда все это идет. — Можешь, дальше не продолжать этот бессмысленный разговор. Я все решила. — Решила она, — усмехнулась Сара. — Ты совсем не понимаешь, с чем связываешься. Денни все прекрасно осознавала. Она знала, что приносит жертву не просто так. Все не бессмысленно. В это она верила на все сто процентов. У нее была любовь, под сердцем ребенок, и большего Денни просто не могла желать. Она решила, что надо довольствоваться малым и не желать чего-то не реального. В то утро, когда они венчались в тихом Кафедральном Соборе Барселоны, где после церемонии во внутреннем дворе сделали множество красивых снимков на память, они были счастливыми. Гостей было не так уж много, но это и не имело значения. Денни и Давид сами не хотели шумихи. Их предстоящая свадьба и так наделала многу шума. Сам мэр города звонил Ирене, интересовался так ли, что любимец города жениться на какой-то англичанке, бросив ради нее свою невесту-каталонку. Все только и говорили об этом, а составители светской хроники то и дело публиковали статьи о том, как разгорается, по их мнению, роман Денни и Давида. Конечно, этого стоило ожидать. Когда почти вся твоя жизнь на виду, когда о твоем существование знает столько людей, то вольно или не вольно они будут обсуждать тебя. В основном все хотели узнать подробности этой романтической истории, злословили лишь только сеньоры из высшего света, которым просто не понравилась невеста. Денни не плакала накануне, как это часто бывает с молодыми невестами, которые оставляют свой дом. Скорее она была рада, что уходит из-под диктатуры матери, но все же ей было грустно оставлять тот знакомый мир, который у нее был в Англии. — Что ты тут будешь делать? — Линда поставила чашку чая на стол. — Для начала отдохну от всей этой суеты, — Денни улыбнулась. — А потом займусь домом на улице Лепант. Ты видела, сколько там комнат? — Вы еще пару лет будете его ремонтировать, — почему-то решила Линда. — О, не думаю. Папа дал денег, и я постараюсь, чтобы ребенок появился на свет именно там. Но для начала мне надо выйти замуж. Как я и сказал, венчание проходило в тихом соборе, который обычно туристы находят сами, когда бродят в одиночестве по городу; обычно все взгляды устремлены к другим строениям Барселоны. Все прошло как надо, ну, почти как надо. Хоть и накануне пришлось поспешно пришивать несколько жемчужин, оторвавшихся от белого платья Денни. Саре не очень-то понравилось, что Ирене расшила красивое платье жемчугом, посчитав, будто его испортили. Но Ирене была причина так сделать. Ее сын ждал у алтаря невесту ни в черном смокинге с белоснежной рубашкой, а в одеяние тореадора в цветах каталонского флага. Понятное дело, что при таком раскладе Даниэла просто бы померкла на фоне своего будущего мужа. Они друг другу дали клятвы, падре Хосе объявил их мужем и женой, и тогда на пороге появилась Эсме. Никто не звал ее сюда. Никто не ждал ее. Для Давида она осталась в прошлом, для Денни стала напоминанием, что когда-то у ее мужа была другая женщина. Эсме была одета очень элегантно: она уже успела найти себе нового любовника, который вроде как собирался на ней жениться. Хотя забегая чуть дальше, скажу, что Эсме вовсе не вышла замуж за своего генерала, потому что он уже был женат и разводиться вовсе не собирался. — Значит, вот кто она! — Эсме стуча каблучками подошла к Даниэле и Давиду. — Так это ты увела у меня жениха! Ирене понимая, что сейчас свершиться беда, быстро оказалась рядом с бывшей невесткой. Она взяла ее за локоть, пытаясь оттащить от Давида. Хуан, учитель Давида, тоже решил помочь. Эсме кричала и бросала всякие грязные испанские ругательства, которые поверьте, куда хуже и разнообразней английских. Наверное, это был плохой знак, как и несколько оторванных жемчужин с платья невесты. Но тогда никто не подумал об этом. Денни решила ничего не брать в голову, да и волноваться ей никак нельзя было. Давид же хоть и подвластный некоторым суевериям решил, что сегодня сделает вид, будто ничего не было. Он не хотел даже думать, что его брак по большой любви, а не по холодному расчету, может обернуться для них всех катастрофой. В итоге… Они были счастливы, пока темные тучи не возникли над чистым небом Испании. И мне до сих пор не вериться, что все так плохо окончилось. Эсме ушла, решив, что потом еще вернется к этому разговору. Она знала, что из-за советов матери потеряла нечто важное в жизни. Когда она услышала о том, что Давид купил дом на улице Лепант, пусть и тот находился в неком запустении, то она очень разозлилась. Это мог быть ее дом, именно здесь они с Давидом могли обосноваться. Именно тогда Эсме решила раз и навсегда для себя, что Даниэла Болланд, она же теперь Леорис, для нее враг номер один и приложит все усилия, чтобы однажды уничтожить ее. А так ли это или нет, я вам пока не скажу. Давид посмотрел на Денни и вывел ее из собора. Он шепотом попросил ее забыть обо всем, и вспомнить о том, зачем они здесь все собрались. Несколько снимков в саду Собора. Счастливые лица, что смотрели на меня все эти годы, когда я перебирал фотографии. Потерянное навсегда ощущение счастья. После был банкет в ресторане друга Давида. Гостей было около сотни, хотя наверное, могло придти и больше. Теренс Алмонд хоть и не был приглашен, но все равно решил зайти и попрощаться с бывшей невестой перед тем, как собирался вернуться в Англию. Его никто не собирался пускать, но в итоге Денни, чтобы избежать скандала вышла к нему. Теренс смотрел на нее, и думал, почему, в итоге, она не выбрала его. Почему она решила остаться в чужой стране? — Ты очень красивая, — отметил он. — Спасибо, — она покраснела. — Что ж, зачем ты сюда пришел? — Хотел сказать, что я уезжаю… — он замолчал, но ощущалось, что Теренс хотел сказать еще что-то. — И не могла бы я уехать с тобой? — спросила она. — Ну, наверное, это уже бессмысленно. Ты уже его жена, хотя брак можно аннулировать. Прости за все, что я сделал тебе плохого, — он обреченно вздохнул, потом взял за руку Денни, поднося к губам. — Я виноват в том, что упустил тебя. Потерял. — Теренс… — она постаралась сказать это очень ласково. — В любом случае у нас с тобой ничего не получилось бы. У нас так мало общего, и самое главное, я никогда тебя не любила. Однажды бы все равно случился тот самый день, когда я встретила бы того самого особенного, который зажег бы во мне и страсть и любовь. — Что ж, будь счастлива. — Это прозвучало нисколько не искренне и Даниэла это ощущала, но она ничего не ответила. Позволила Теренсу поцеловать себя в лоб и уйти навсегда. Они никогда больше не виделись. Вся странность судьбы заключалась в том, что Денни ничего не знала о дальнейшей судьбе Теренса, а он был осведомлен о многом. Кажется, он так и не мог ее забыть. Помните, я рассказывал, как мы с ним повстречались в мясной лавке, и с каким неким сожалением, а может быть и презрением он смотрел на меня. Скорее всего, в тот миг он был разочарован, что я все же не его сын. Тетя Линда потом рассказывала, что он женился и очень неудачно. Детей у него так и не было, жена потеряла ребенка на раннем сроке и с тех пор не могла зачать. В итоге они начали друг другу изменять, что приводило Теренса в большее унынье, и в итоге он погиб в аварии в Лондоне. Денни вернулась в зал. Она стала искать взглядом мужа, думая, что он уже заподозрил что-то неладное. Но он спокойно разговаривал с Дарио Румеу, и Денни ощутила облегчение. Она так и не сказала мужу о том, что виделась с Теренсом. Ему это было ни к чему знать. Кто знает: могла одолеть Давида ревность или все же этот порок был не свойственен ему, тогда Даниэла совсем не знала этого. Вместо того, чтобы поехать в свой дом, молодожены решили снять номер, чтобы провести ночь вдали от всей суеты, где они могли принадлежать только друг другу. Они выпили немного шампанского, а потом Денни, царапая пальцы об мелкий бисер одежды Давида, помогла ему раздеться. — Вот тут я сам, — сказал он, когда она, попыталась избавиться от надоевшего платья. У молодой жены уже был виден небольшой живот, но фасон платья все скрывал так, что вопросов ни у кого не было. Когда последняя одежда лежала на полу, они отправились в постель, где любили друг друга на белых смятых простынях так, словно это случилось в первый раз. — Ты никогда не оставишь меня? — спросил спустя время Давид. — Почему ты спрашиваешь? — Денни приподнялась на локте. — Не знаю, между нами до сих пор висит столько «но», и многие так и ждут, когда они возьмут над нами вверх. — Я с тобой до конца, — прошептала она, целуя кольцо на его пальце. — Отныне и во век. Чтобы не случилось, чтобы не произошло, какая буря бы не началась. И в горе, и в радости. Громкое заявление, но как оказалось это была чистая правда. Они были вместе равно столько, сколько отмерила им судьба.