Жена тореадора

Лондон, 1976 Я встретил Лулу в магазине, когда покупал бумагу для печатной машинки. Она стояла в стороне, выбирая, кажется, ручки для письма. На ней было длинное платье с модным восточным рисунком, на вид все было скромно, но это лишь только на первый взгляд. Когда она потянулась за блокнотами, стоявшими на полке выше, я увидел, как из разреза платья показалась стройная нога. Я заметил туфли на высоком каблуке с платформой и залюбовался ее ногами. Она была стройной и высокой, а еще темноволосой и смуглой. Это было волнующие зрелище. Не знаю, когда она поняла, что я смотрю на нее, но спустя несколько минут, когда закончила выбирать блокнот, остановившись на синем в кожаном переплете, обернулась на меня. Я опустил глаза вниз, ощущая смущение. Мне никогда не предоставляло сложности знакомиться с женщинами. Это было так просто. Всего лишь надо подойти и сказать, кто ты. Девчонки всегда сходили с ума, если узнавали, что ты принадлежишь к рок-среде. Я мог заполучить любую. Мне не надо было для этого стараться. И вот на моем пути попалась Лула, впервые после Нэнси во мне что-то дрогнуло. — Может быть, хватит на меня смотреть? — вдруг все же спросила она. Я услышал знакомый акцент в ее голосе. Андалузия или все же Мадрид? — Прости, — наши взгляды встретились. — Просто залюбовался твоими туфлями. — О, хотела, как у Дэвида Боуи, но что-то не получилось, да и он уже такие не носит, потом подумала, что, тогда уж, как у Фредди Меркьюри, — затараторила она. — Согласись, классные? — Да, — выдохнул я. — А ты почему такие не носишь? — она сделала шаг ко мне. — Ну, я староват для этого, — просто сказал я. В сорок шесть в любом случае не можешь одеваться, как парни из твоей рок-группы, которая таскается вместе с тобой по всему свету. — Ничего подобного, — она легко засмеялась. — Хочешь сегодня сходим в «The Marquee» [1]? Не знаю, кто там сегодня выступает, но точно будет весело. — Я знаю, — прошептал я. Я бывал в «The Marquee» с того самого дня, как клуб открылся. Видел как «The Rolling Stones» штурмовали сцену со своим блюзом, как другие группы пытались зажечь и привлечь публику. Начинающие звезды; те, кто уже кто-то достиг; девчонки, готовые на все, лишь бы получить хоть на одну ночь рок-звезду; парни стреляющими глазами в поисках приключения на ночь; сигаретный дым, клубящийся у потолка, предсказывающий, что будет точно жарко; алкоголь который никогда не кончается; смех, прорывающийся сквозь музыку; и кто-то в углу употребляющий наркотики — все это никогда не забудется и не выветрится из памяти. Такое я видел еще в пару заведений вроде «Wiskey a Go-Go» [2], который, если сгорит однажды, все равно останется местом массового поклонения рок-фанатов. Да, Лула была девушкой из нашей среды, не той скучной особой, что сидит дома и считает занятия ее сверстников чем-то аморальным — она была совсем другая. Я понял это, стоило ей со мной заговорить. — Конечно, — согласился я. — Лулу Олегрос, — представилась она. — Чарли Леорис, — я пожал ее руку, замечая, как пальцы усыпаны кольцами. Вряд ли подарки поклонников, хотя… Такая видная девушка, наверное, не знает отбоя от кавалеров. — Тогда встретился в семь? — предложила она. — Да, конечно. — Можно один вопрос? — она улыбнулась. — Разумеется. — У тебя испанская фамилия, но ты сказал, что тебя зовут Чарли? Так кто ты? — Я наполовину каталонец, и уже много лет живу здесь. — Я терялся рядом с ней. Никакой уверенности. — Ах, вот оно в чем дело, — протянула она. — Теперь мне все понятно. — Кстати, чем занимаешься? — спросил я, пока мы шли к кассе. — Я танцовщица. Но не в клубах. Показываю фламенко. А ты? — У меня сейчас отпуск, пока моя группа пишет альбом, — сознался я. — О, так ты тур-менеджер. Даже не знаю, у кого именно, — она протянула кассиру покупки. — Black Betty [3], — тихо ответил я. — О, обожаю их. Это не лесть. Вот так все и завертелось, но пока мне было трудно сказать, что из этого всего выйдет, ведь я решил стать таким же романтичным, как мой отец, не смотря на то, что Лулу должна была скоро уехать в Штаты. Но я собирался последовать за ней, или ждать, когда она вернется. Знаете, мне показалось, что она и есть та самая единственная, с которой можно было связать свою жизнь. Лишь только время покажет так ли это. Я еще рассказал не всю историю моих родителей.

***

Барселона, 1930 Тот год был наполнен светом. Еще бы Денни и Давид стали родителями, хотя если верить многим, то именно в этот момент вся идиллия могла рухнуть. Считается, что женщина может полностью погрузиться в материнство и совсем забыть о своем муже, а мужчина, испытывая неудовлетворение, отправится искать себе любовницу. Это было такое нелепое оправдание для тех, кто привык бежать от всех проблем, но это точно было не для Давида. Для него появление сына было настолько значимым, что почти каждый вечер он бывал дома. Он приходил сразу же после того, как заканчивал все свои дела, забирал ребенка у Денни и отправлялся в детскую. Это был наш с ним ритуал. До самого последнего дня, перед тем как нас разлучили. Не мама пела мне на ночь колыбельные чаще всего, а именно отец. У него был приятный голос, и если он захотел, то мог стать и не матадором. Но отец выбрал совсем иную судьбу. Ману, что появилась в нашем доме, когда мне исполнился месяц, всегда причитала, будто мужчинам совсем не стоит доверять таких маленьких детей. Но она всегда затихала, когда видела, как отец сидит со мной на руках в просторном кресле. Тогда она шла жаловаться к маме, но та лишь с улыбкой отмахивалась: — Ману, ничего страшного не случится. Все хорошо. — Но как же так, сеньора? Вы же мать, а мужчины вообще далеки от воспитания детей, — продолжала причитать Ману. — Ничего, все хорошо. Ты только посмотри на них, — Денни приоткрывала дверь в детскую комнату. Перед ними представала милая картина: уставший муж, спящий в кресле, а на груди ребенок, прижавшийся щекой к твидовому пиджаку. Ману уже было собиралась возмутиться, что хозяин пришёл с улицы и ему надо переодеться, прежде чем брать ребенка на руки, но она смолчала. Пора было привыкать к тому, что в доме на улице Лепант немного другие правила. Ману появилась в нашем доме, когда Денни поняла, что не справляется одна. У нее была Мартина, но она обычно занималась уборкой и кухней, и, конечно, на ребенка у нее просто не оставалось времени. Денни хотела, чтобы Ирене переехала к ним, но она отказалась. Теперь, когда сын женился, у нее появилась возможность шить платья для женщин ее района. Ирене приходила пару раз в неделю, и Денни испытывала настоящие облегчение. Она и не знала, что материнство это так тяжело. Ману привела Ирене, ведь они давно были знакомы. У Ману дети давно выросли и уехали из Барселоны, и ей было, по сути, нечем заняться. Детей она любила и часто нянчилась с ними, за что ее прозвали самой главной няней на районе. Ману пришла в дом на улице Лепант, совсем не понимая, что ее ждет в таком богатом доме, как у Мартина, думая, будто английская сеньора будет строгой и странной. — Держите вот так, — часто приговаривала Ману, когда пеленала ребенка. — И вот так. Смотрите, как чудно получилось. — Чтобы я делала без тебя, — вздыхала Даниэла. — Ну, что вы, вам всего лишь восемнадцать. Вы и сами ребенок. Вам позволительно так себя вести. — Ману закрыла шкафчик с пеленками. — Знаете, мы тут с Мартиной подумали, что в этом доме нужен еще кто-то… — Я поговорю с Давидом, — Денни поправила шаль, которая сползла с плеча. — Если захотите взять кухарку, то скажите мне, у меня есть на примете одна особа. Готовит так, что пальчики оближешь, и потом сеньор привык к обычной кухне, так что ему понравится, как готовит Палома. — Хорошо. Через пару недель, когда Давид вернулся из Мадрида, где у него был очень важный бой, в их доме с Денни появилась Палома. Она была милой девушкой, но успевшая обжечься на любви. Жених ее бросил беременной, и ей пришлось перебиваться с одного заработка на другой, чтобы содержать себя и свою крошечную дочку Ану. Она была одной из первых, кто стал крошечному мне близкой подругой в этом большом городе. Ману часто оставляла нас в одной комнате, а мама никогда не делала различий между мной и Аной. — Бой был очень тяжелым, — Давид поставил чемодан в гардеробной. Денни стояла позади него. Он обернулся к ней, но в полумраке комнаты было тяжело разглядеть, о чем именно она думает. — Наверное, не стоило принимать вызов Раймонда де Торреса, потому что он настоящий зверь. Завалил быка за несколько минут, но это было так скучно и совсем незрелищно, а потом вышел я потратил полчаса на все эти прекрасные шаги перед быком, но в итоге все равно денег больше дали Раймонду. — Не переживай, — Денни подошла к мужу, положив ладони на его плечи. — В любом случае тут ты король, а еще ты мой король. — Что ж, — он взял ее руку, целуя в ладонь. — Как наш Карлитто? — Все хорошо, жаль, что я не смогла поехать с тобой, — грустно прошептала Денни. — Моя дорогая жена, — он поднял ее лицо за подбородок, — когда мы обустроимся совсем в этом доме и Карлитто станет чуть взрослей, все будет иначе. — Давид, — снова выдохнула она, но сказать Денни больше ничего не успела. Давид поцеловал ее. В ту ночь впервые за несколько месяцев они спали вместе. На голубых простынях, словно на корабле среди бушующего моря, они смогли доказать друг другу, что страсть вовсе не утихла и не померкла с того самого дня, как они встретились на приеме у мэра. В ту теплую весну Дэвид готовился к бою, а дом на улице Лепант стал все больше преображаться. Денни стала принимать множество гостей, она поняла, что их семья совсем не может замыкаться в своем кругу, как бы им этого не хотелось. Все же определенные социальные статусы в то время налагали на людей ряд обязанностей. Люди всегда ждали от людей, занимающих далеко не последнее место под солнцем, каких-то поступков. Именно таким поступком стало мое крещение. Ирене настаивала на том, чтобы все прошло тихо и без излишней помпезности. Давид все же принял доводы жены, решив, что некоторая шумиха вокруг их молодой семьи им совсем не помешает. В церковь они пригласили немного гостей, но на фуршет после самого таинства пришлось позвать много людей. Даниэле надо было находить друзей — людей, кто потом мог помочь, и она все же хотела стать художницей, не смотря на то, что стала женой и матерью. На том вечере она познакомилась с Пако Рубанесом — одним из модных и чувственных художников того времени. Мама была очарована им, той манерой, как он рисовал и изображал женское тело, а самое главное, они стали друзьями на всю оставшуюся жизнь. Пако часто бывал у нас дома. Отца не шокировал тот факт, что его совсем не привлекают в сексуальном плане женщины, как и тот факт, что он предложил его молодой жене позировать для картины практически обнаженной. То полотно потом наделало очень много шума, и те кто бывал у нас дома, удивлялся, как спокойно отец относится к этому. Но самым громким событием того романтического года стало бой Давида с самым мощным и крупным быком. Он упражнялся очень долго, проводя много времени на арене. Денни порой ходила по дому и кусала подушечки пальцев, настолько она боялась за мужа, но пока он просто готовился, можно было позабыть о том, что может случиться. С годами Даниэла научилась справляться с волнением, но тогда оно накрывало ее с головой. Мартина обычно подавала чай с травами, а потом оставалась с Денни, чтобы унять ее нервозность, утешая, что сеньор родился под счастливой звездой. Тот знаменитый бой случился первого сентября 1930 года. Ирене сшила восхитительный костюм для Давида, чтобы он весь сиял в лучах осеннего солнца. Денни, несмотря на то, что муж не очень хотел, чтобы она приходила на арену, все же посетила бой. Она была очаровательна в темно-синем платье с зеленой шляпкой. Барселонские модницы все время бросали на нее взгляды, обсуждая наряд, и в итоге они стали копировать ее стиль. В тот вечер все могло оборваться. Давид упал и бык шел на него; все, кто был на арене нервно вздохнул, а помощники матадора пытались привлечь внимание быка на себя. Когда Давид встал, то все поверили, что сегодня все же случится славный бой. Женщины продолжили жевать платки, а мужчины считать в уме деньги. Бык совсем не собирался сдаваться, а Давид продолжал искать его слабое место. Однажды отец сказал, что для него это стал самый сложный бой в жизни. Тогда пришлось приложить столько усилий, чтобы сразить быка, после чего Давид целую осень прибывал в некой меланхолии. Когда все окончилось, Давид прошел за кулисы. Он выглядел не лучшим образом. Раньше ему все легко доставалась. Победа никогда не была сложной и всегда была сладкой, но сегодня она казалась такой горькой, ведь все пошло не совсем так как он планировал. — Все хорошо, — Денни обняла его сзади, прижимаясь щекой к спине. Бисер колол кожу, но она совсем не собиралась отступать от мужа. — Все хорошо. — Я знаю… Но… — Ты устал и ты выпотрошен, — отметила она. — Все хорошо. В ту ночь он спал в ее теплых объятьях, а она утешала его как ребенка. Она любила его и была готова пойти ради него на все, как жаль что именно это в итоге привело к печальному финалу. Но тогда… Денни казалось, что ничего нет непреодолимого. Она знала это, ведь еще совсем недавно их любовь просто не должна была существовать, а сейчас она жила и дышала. — Знаешь, давай съездим в Англию, — вдруг предложила она, гладя его по темным волосам. — Ты, я, Карлитто и Ману. — Твои родители не любят меня, — напомнил Давид. — Мы поживем у Линды, — Денни приподнялась на локте. — Соглашайся, тебе надо отдохнуть. — Я знаю, — он положил голову к ней на живот. — Тогда решено. Я все организую. — Обещай мне, что не увидишься с Теренсом, — попросил Давид. — Это непросто, ведь в Англии в высшем свете все вращаются в одно мире, но тебе повезло. Он сейчас уехал в Америку. — Через месяц мы уедем. Осенью 1930-го начался кризис в Европе, ставшим тяжелым бременем для всех, и для Испании в том числе. Все началось с Америки. Этот день навсегда останется в памяти людей, ибо этот день разделил мир на «До» и «После». Все началось 24 октября 1929 года, на одной из бирж произошел обвал акций, и мало кто придал бы этому значение, если бы события не привели к мировой трагедии, принявшей катастрофические масштабы в «Черный понедельник» и «Черный вторник». 29 октября 1929 года — день биржевого краха Уолл-стрит. Точка отчета до следующей катастрофы. В то время бюджет был привязан к золотому запасу — без золота ты был никем. В то же время производство росло, количество товаров увеличилось многократно, производитель давал то, что хотело население. Но, когда денег стало меньше, чем товаров, что вызвало финансовую нестабильность, банкротство, невозврат кредитов, стоило на миг задуматься. После Великой войны США не знало ни бед, ни голода, страна процветала, в отличие от искореженной войной Европы, которая медленно выползала из военного кризиса. Об этих темных годах будут вспоминать еще долго. Европа будет приходить в себя, как после долгого тяжелого сна. В тот октябрь Европа жила беззаботно, она считала, что ее не затронут проблемы Америки, что это — временные явления. Люди будто не могли поверить в то, что скоро их жизнь превратится в кошмар. Обвал маленькой биржи, одной из многих, где надували финансовые пузыри, казался ничтожной крупицей в финансовом мире, но это было заблуждением. Ах, если бы все знали, к чему это приведет. Если бы люди не были так глупы и беспечны, случилось бы это? История, как и жизнь, не знает сослагательных наклонений. Она не прощает ошибок, но наказывает не сразу, а спустя десятилетия или даже века. В любом событии можно найти великий замысел судьбы. Но разве не мы сами творим свою жизнь? Разве не мы обречены блуждать по кругу, когда не знаем своего прошлого? В такие минуты мы не думаем о будущем, люди мелочны, они живут желаниями и порывами. Это стало медленным начало конца беззаботной жизни. Но война могла не случиться, так ведь?