Жена тореадора

Лондон, 1931 Говорят, это была моя первая поездка в Англию, когда родители решились посетить родственников с севера. Хотя я помню совсем другую поездку и считаю ее первой: она случилась осенью 1935-го, незадолго до того, как началась война. Мне тогда было почти шесть лет и многое успело отпечататься в моем детском сознании. Я так впечатлился, что, приехав к бабушке — уже навсегда — я сказал, что этот город серый и совсем некрасивый. Конечно, воспоминания пятилетнего мальчика всегда будут ярче, чем ощущения девятилетнего парня, который остался без родителей. Когда я рассказал об этом Луле, то она просто потрепала меня по щеке и рассказала, как ее семья бежала из Кадиса в ящиках для перевозки грузов, отправившись в Америку, отдав все свое состояние. Сама Лула родилась уже в Штатах, в свободной стране, но несмотря на это ее всегда манила Испания и она часто возвращалась на Родину, несмотря на то, что Франко был еще жив. В любом случае я понимал ее, а она меня, ведь мы с ней две родственные души — изгои, приспособившиеся к другому миру. — Все мы родом из прошлого, — часто любит говорить Лула. — И ты, и я. Но я родилась в свободном мире… — И я тоже, но его испортила война, — пробормотал я. — Надеюсь, что больше никто не переживет этот ужас, — она подала мне сигарету. — Войны происходят постоянно вокруг, — отметил я. — Отсюда и столько протестов. — Но все меняется, — немного наивно продолжила она. Луле было всего лишь двадцать три, она много еще не видела и не знала, но с ней мне было так спокойно и хорошо, словно я снова оказался в Испании. Порой мне казалось, что она прожила намного больше меня, ведь в ней столько мудрости, какую просто так не получишь. Лула хоть и находилась в нашей шумной компании, слушала ту же музыку, увлекалась тем же, что и все, но в свои юные годы смогла завязать с многими пагубными пристрастиями, сказав, что ей все это совсем не нужно, да и мешает танцевать. И я был уверен, что не потеряю ее как Нэнси. Я и сейчас в эту верю. Она исполняла фламенко так, как не делали многие испанки, отдавшие годы танцу, чтобы стать известными и лучшими. Лулу всегда напоминала, что она начала танцевать лет с трех, куда услышала впервые, как в их в шумном районе Нью-Йорка кто-то играл на гитаре. Она всегда твердо знала, что будет танцевать, чтобы ей это не стоило, и даже травма колена в тринадцать лет не остановила ее — правда в итоге это привело к тому, что боли она стала заглушать наркотиками. Но Лула быстро поняла, что это приведет ее к чему-то плохому и решила, что будет искать другие методы. Сейчас же она больше терпит, преодолевает себя, бросая вызов себе, доказывая, что она чего-то стоит. У Лулу нет постоянных заработков, как и у меня, тем более состояния, что не успел себе сколотить за годы долгих переездов по всему миру, но никого из нас это не волнует. — Мне скоро уезжать, а то придется платить налоги, — я потушил сигарету. — Какого это — иметь дом, но в нем почти никогда жить нельзя? — Я уже привык к этому. Поверь, все так живут, — отмахнулся я. — Поедешь со мной? У меня есть шикарный домик в Монтре? — Никогда не была в Монтре, — пролепетала Лулу. — Там очень красиво, — я обнял ее и задумался. И правда, я никогда не мог бросить якорь. Просто не получалось. Я хотел жить хорошо, но при этом ни я, ни многие другие просто не собирались отдавать в казну разных стран честно заработанные. От этого месяц в год жил в Лондоне, полгода в Штатах, еще пару месяцев в Швейцарии, остальное время во Франции. Приходилось изворачиваться, но возвращаться в те времена, когда приходилось перебиваться с одного заработка на другой — не хотелось. — Так какая она была твоя первая поездка? — Лулу снова вернула мысли в нужное русло. — Я помню только, что рассказывали родители, — ответил я, закидывая руки за голову. — Они были явно расстроены. Тот год вообще был непростым. Сначала эта дурацкая поездка, потом бегство короля, а за тем провальный бой отца, правда осенью он все же выиграл аж три корриды подряд. Многие шептались, что все это беды, свалились на него из-за матери. Но разве любовь приносит несчастья? — Если она не проклята, — прошептала Лулу. — Или если она не похожа на страсть и наваждение, то нет. Ты же испанец, ты должен верить в рок или судьбу? — Я на половину прагматичный англичанин, — буркнул я. — Знаешь, это было всего лишь стечением обстоятельств. Стечением обстоятельств… Да, никто не знал, что столько всего случиться за один год, но то, что изначально казалось полным провалом в итоге обернулось настоящим преимуществом. 1931-й год открыл перед Денни и Давидом столько разных перспектив, что им показалось — так будет всегда, но мир и правда стремительно менялся, и не в лучшую сторону. Давид хотел лететь самолетом, ведь они могли себе это позволить. Коррида приносила постоянный доход, а еще у Давида лежала некоторая сумма денег в банке под проценты. Но Денни категорически отказалась, решив, что лучше поехать на поезде, поскольку с ними будет маленький ребенок. Поездка на поезде была долгой и утомительной, но зато уж точно безопасной. Тогда гражданская авиация была не сильно развита, да и часто самолеты падали, отчего умирало много людей. Да, Болланды предпочитали идти в ногу со временем, и они часто пользовалась самолетами, но Денни не хотела подвергать себя опасности, в угоду времени. Спешить им было не к чему, да и особо их никто не ждал в Англии. Сара была не очень рада так скоро увидеть зятя. Они никогда особо не любила отца, считая, что это именно он испортил жизнь Денни, хотя это было далеко от истины. Она постоянно находила множество причин, чтобы не проводить время с семьей младшей дочери. Денни это всегда задевало, но она знала — сделать с этим никогда ничего не сможет. Бабушка поняла слишком поздно, что из-за своего упрямства потеряла столько ценного времени, какое она могла провести рядом с внуком и дочерью. Даниэла тщательно собиралась: пришлось сшить теплую одежду, ведь в Англии была зима, а в Испании тепло, решить вопросы с домом, ну и много еще чего другого. В свой последний ужин у Дарио Румеу, который тогда уже не являлся мэром как целый год, Денни и Давид были оптимистично настроены. Исабель просила привезти немного безделушек, какие она видела в доме Денни и ей понравились. — Отдохните хорошо, — попросил бывший мэр города. — Ну, постараемся, — немного грустно сказал Давид. Он понимал, что поездка будет нелегкой, но и оставаться в Испании он пока не мог. Через неделю они были уже в Лондоне. Их встречал Спенсер вместе с маленькой Шарлоттой. Линда осталась дома, чтобы заняться домашними делами. Тогда Доусоны снимали очаровательный дом в Белгравии, из тех, что были построены в прошлом веке, когда начали преображать район. В Виндзор они перебрались, когда началась война, потому что город постоянно бомбили, а Линда очень боялась за детей. Возможно, было бы лучше остаться в Лондоне, где Линда стала бы медсестрой, но она решила, что нужна детям. Денни никогда бы ей не простила, если с ее единственным сыном что-то случилось. Сам Спенсер остался в городе, чтобы заниматься делами своей фирмы. Тогда его отец и старший брат занимались производством оружия, что шло по Ленд-лизу в СССР. После войны они вернулись к производству посуды, не зря нас называли посудными королями. Но в пятидесятые в Англии было очень непросто, и в итоге завод закрылся, а дядя устроился в банк управляющим, где он добился больших успехов, хотя поместье в Виндзоре все равно пришлось продать, чтобы отправить нас с Шарлоттой учиться. Тогда же в далеком 1931-м дела у дяди Спенсера шли все же неплохо, несмотря на начавшийся кризис. Как говорил Колин Доусон — посуда всегда будет нужна населению. Отчасти он был прав, чтобы не случилось, но все равно ищешь кружку попить чай. Давид не знал английский, вернее кроме нескольких фраз, каким его научила Денни, пока они жили вместе. Не то чтобы он плохо поддавался обучению, скорее всего, ему было это просто не надо. Коррида не была популярна нигде кроме Испании, да Южной Америки, куда ее завезли когда-то испанские конкистадоры. На том континенте почти все говорили по-испански, и у них совсем не было нужды учить английский, но меня всегда удивляли новости, что там все весело распевали песни моей второй родины. Для Давида языковая ограниченность не стала большим препятствием, ведь Денни и Линда прекрасно владели языком, что не мешало счастливо всем жить. Спенсер немного говорил по-испански, да и знание латыни помогало понимать зятя. Давид и Спенсер часто ходили вместе в пабы, где пили темный лаггер, слушали джаз и смотрели на девушек, лица которых расплывались в едком сигаретном дыме. Конечно девицы, которые хотели вырваться из той жизни, что была у них, постоянно заглядывались на иностранцев, но для Давида они просто не существовали. Денни и Линда постоянно бродили по магазинам, да и по всяким вечеринкам. Денни давно не было в Лондоне, и, безусловно, она соскучилась по многим друзьям. Она все боялась, что встретится с Теренсом, но он сейчас был в Индии, пытаясь спасти свой тонущий корабль под названием «бизнес». Они так больше и не пересеклись, как я и говорил ранее, хотя такая возможность у них все же была. В нашу последнюю поездку Теренс и Даниэла могли случайно встретиться на вокзале «Виктория», но они разминулись. Денни и Давид прожили в Лондоне две недели, но не пытались придти в дом на Шарлотт-стрит. Они оба решили, что совсем не будут навязываться Саре, раз она до сих пор таила обиду на них за то, что решили пожениться. — Думаешь, мы так и будем жить здесь? — как-то спросил Давид, развязывая галстук. — Нет, если хочешь, то мы начнем ходить на всякие разные вечеринки, — предложила Денни, она сняла сережки. — Я буду для всех этих напыщенных индюков забавной игрушкой, — Давид сел на софу. — Сама подумай, я совсем не их уровня птица. — Почему же? — она обернулась к нему, удивленно смотря. — Потому что я чужой, а еще я всего лишь матадор. Но да, в Испании я большая звезда. — Так будь ею и здесь, — она вдела ноги в ночные туфли и быстро преодолела расстояние между ними. Денни села рядом. — Тебе не надо играть чужую роль, прикидываясь тем, кем ты не являешься. Смотри, ты уже не плохо говоришь по-английски. — Для я все равно чужой, кроме Линды и Сперсера, и еще тебя, — он поцеловал ее руки. — Завтра у мамы будет фуршет, она все же решила нас с тобой пригласить. — Денни говорила это осторожно. В свои двадцать один год она поражала многих мудростью и чуткостью. — Я хочу, чтобы ты был диковиной птицей. — Я не взял с собой трахе-де-лусес [1], — грустно ответил Давид. — Зато я это сделала, — Давид сжал ее ладонь. — Будь тем, в кого я так безнадежно влюбилась. — А ты влюбилась в блестящего тореро или мальчика с пляжа? — Даниэла широко распахнула глаза, удивлено смотря на мужа. Она никогда не задумывалась над этим. — Я влюбилась в тебя, а ни в того, кем ты был или являешься сейчас, — он обхватил ее рукой, притягивая к себе. Такие слова всегда греют сердце любого мужчины. Эсме, к сожалению, ничего подобного никогда не говорила. На следующий день они вместе отправились вместе на вечеринку. Даниэла выбрала модное платье с открытой спиной. Ткань была настолько тонкой, что Давиду казалось, будто она простудиться. Тогда началась мода на холодные локоны, а еще на изящный покрой с нормальной талией, а не заниженной, какую любили носить в джазовые двадцатые. Давид же в черно-красный трахе-де-лусес выглядел просто потрясающе. Спенсер даже отпустил шуточку, что все местные девицы сразу же окажутся у его ног. Давид всегда казался очень тонким. Но он был не худым, а скорее гибким и пластичным, а вся эта одежда тореадора лишь только способствовала тому, чтобы подчеркнуть изящество тела. Конечно, по сравнению спортивными англичанами, которые занимались теннисом, бегом, да велогонками, Давид выглядел совсем иначе. Узкие брюки подчеркивали крепкие ноги и упругие ягодицы, прямую спину и плоский живот. Неудивительно стоило им войти в дом Сары и Мэттью, как сразу же все именитые гости начали бросать внимательные взгляды на них. Все шептались, пытаясь узнать, кто это. Пока кто-то не узнал Денни. За два года, что ее не было в Англии, она изменилась: материнство избавило ее от угловатых черт фигуры, ее кожа стала смуглее, благодаря испанскому солнцу, а Ирене научилась шить наряды не хуже парижских модельеров, еще и сама придумывала дизайны, от чего Денни всегда выглядела как жена миллиардера. — Кто этот мужчина? — спросила Бекка Хаммонд, одна из подруг Денни. Правда, общались они больше из-за того, что их семьи дружили, вернее сказать Сара и Джоана, любили устраивать посиделки. — Это? — Денни решила сделать вид, что они ничего не понимает. — Кто? — Вот тот одетый в бисер. Вот это ноги и задница! Думаю, что от такого зрелища никто бы не отказался. — Ну, поверь, без одежды еще лучше, — Денни засмеялась. — Твой муж-испанец явно тебя никак не удовлетворяет. Твоя мама сказала, что ты бросила его и вернулась сюда. — Я — бросила? — Даниэле очень хотелось закатить матери скандал, но она сдержалась. — Да, сказала, что ты этого нищеброда все же решила оставить, — Бекка отпила вина, все так же не сводя взгляда с Давида. — Слушай, как думаешь, ему нравятся блондинки? Они наверное там на юге их не видят совсем. — На юге хватает блондинок, — просто сказала Даниэла. — Так как лучше было бы жить с Теренсом? — Разумеется. — Послушай, мой муж уважаемый человек в городе. Мы живем в центре Барселоны, ездим на «Форде», я могу позволить себе все, что моей душе угодно. А еще он самый любящий, заботливый, страстный и прекрасный. И да, вот тот мужчина в трахе-де-лесес — мой муж. — Что? — Бекка снова бросила взгляд на Давида, который говорил с Мэттью. — Твой муж? — Мой муж — тореадор, — Денни склонила голову набок. — Но если моей матери нравится говорить, что я бросила его, то пусть все думают так. И вообще я хочу танцевать. В зале это делали не все. Кто-то просто пил шампанское и разговаривал. Кто-то скучал. Лишь несколько пар передвигались по залу, исполняя скучный вальс. Даниэла подошла к музыкантам, чтобы они сыграли что-то быстрое и зажигательное, все то, что было модно в ревущие двадцатые. Хорошенькая певица сразу же подхватила идею. Гости Сары не совсем понимали, что происходит, но в Барселоне Давид и Денни часто ходили на танцы, оставляя меня с Ману. Даниэла подошла к мужу, тот сразу же понял, что сейчас происходит. Они двигались быстро и просто. Они ощущали друг друга, и тогда смотря на них, многие другие потянулись в центр зала. Денни чувствовала себя по-настоящему счастливой. — Что ты себе позволяешь! — возмутилась Сара, когда они с Давидом решили пойти в комнаты, отведенные для курения. — Я просто разбавила твое скучное болото, — Денни улыбнулась. — Мало, ты привела его сюда, — она ткнула в сторону Давида. — Так и еще показываешь свои вульгарные манеры. — Мама… — Я хочу, чтобы вы покинули мой дом!  — Что ж, хорошо, — согласилась Денни. — Захочешь увидеть внука, то ты знаешь, где меня найти. Они уехали в тот вечер, но о той вечеринке после ходило много легенд. В любом случае последующие две недели, что они провели в Лондоне, постоянно получали приглашения на вечера. Если Сара отказывалась принимать Денни и Давида у себя дома, то другие это делали охотно. Сара, все же пришла к Линде домой. Ману, которая совсем не говорила на других языках, совсем не хотела пускать незнакомку на порог дома и уж тем более к ребенку. Сара взяла на руки мальчика и подумала, почему она так жестока к дочери, но потом быстро опомнилась. У нее мелькнула мысль отобрать у дочери ребенка, но она пока не представляла как это сделать. Она покинула дом с убежденностью, что однажды сделает это. Давид — это не тот муж и отец, какой должен быть в их семье. Так и случилось, бабушка, только меня отправили к тебе по доброй воле и тебе понадобилось долгие шесть лет, чтобы ты сказала, как сожалеешь обо всем и как меня любишь. Денни и Давид больше не могли задерживаться в Лондоне. Весна всегда была эпохой коррид. — Знаешь, все же это серый город, но блестящий, — отметил Давид, когда поезд отъехал от вокзала. — Почему серый? — Он не такой пестрый, как Барселона, — Давид прикрыл глаза. — В любом случае я очень соскучился по дому. — Я тоже, — выдохнула она. — По нашему дому или все же Лондону? — уточнил Давид. — Мой дом там, где ты, — Даниэла положила голову к нему на плечо. — И неважно, где мы будем жить.