Жена тореадора

Барселона, 1931 Мое поколение тоже пережило множество потрясений, правда, мы нашли очень хороший способ бороться с ними. Нашими потрясениями не стали революции, войны или же кризисы. Мы жили в довольно спокойное время: война шла где-то далеко, а денег все же хватало на еду. Не могу сказать, что Британия или Америка жили очень счастливо после войны, но это заставляло нас двигаться вперед. Толпа парней и девчонок хотела многого добиться в жизни, при этом они были готовы на все. Это был контраст с жизнью наших родителей, мы утопали в грешных развлечениях, пытаясь доказать, что можно жить совсем иначе и не надо становиться служащим или же рабочим на заводе. Все могло быть иначе — главное пойти по этому пути избранных. Мое поколение явно назовут потом поколением наркоманом и алкоголиков, но это те, кто не читал Хаксли или Берроуза, кто не знает, что на самом деле волновало молодые неокрепшие умы. Я был таким же. Бродягой, который не мог бросить нигде якорь. Но мне казалась скучной жизнь, как у дяди. Я хотел стать другим. Да и правда, я не видел великих потрясений, смертей и, самое главное, переворотов и войн. Хотя… смерть я видел. В моей среде она частое явление, остальным просто повезло, хотя таких больше. Мой мир совсем иной, а в начале тридцатых в Испании наступали темные времена, хотя мало кто мог распознать очертания будущей войны. Когда родители вернулись из Англии домой, то страна готовилась к очередным выборам. 7 февраля 1931 года, Альфонс XIII объявил о проведении в марте парламентских выборов. Но все партии отказались в них участвовать, требуя созыва Учредительных кортесов, парламента, уполномоченного — для того, чтобы изменить форму правления в стране. Никому больше не нужна была монархия, хотя, если честно, испанцы не знали другой жизни, но понимали — стране требовались большие перемены. В Барселоне все было относительно тихо, не так шумно, как в самом Мадриде, иначе Денни и Давид не смогли бы насладиться семейной жизнью, потому что будучи публичными персонами пришлось бы вовлечься в общественную жизнь. 17 августа 1930 года, на фешенебельном курорте Сан-Себастьян, в стране басков, собрались ведущие представители республиканцев и социалистов. На этой встрече был создан Революционный комитет, образовавшиеся во Временное Республиканское Правительство во главе с бывшим монархистом Алкала Саморой [1]. Дело оставалось за малым — взять власть, которая, казалось, лежала под ногами. Решили не мудрить и прибегнуть к обычному в испанской истории методу — бескровному военному перевороту, который профсоюзы в случае чего обещали поддержать забастовкой. Идея сделать все как в СССР уж очень многих тогда занимала, пусть и не стала такой навязчивой. Заговорщиками стали в основном профессора, юристы и писатели, дата путча постоянно переносилась и была назначена в конце концов на 12 декабря 1930 года. В последний момент решили подождать до 15 декабря, но было уже поздно. 12 декабря восстал военный гарнизон небольшого городка Хака, провозгласивший республику. Но уже 13 декабря восставшие были разбиты, а на следующий день их лидеры — молодые офицеры Фермин Галан [2] и Анхель Гарсиа Фернандес [3] были расстреляны в Мадриде. В самой столице переворот свелся к разбрасыванию листовок военными летчиками, во главе с братом генерала Франсиско Франко Рамоном [4], которому пришлось бежать в Португалию. Революционный комитет был легко арестован, его члены особо и не прятались, а Ларго Кабальеро [5] сам явился с повинной. Индалесио Прието [6] бежал во Францию: этот привыкший к комфорту, хорошей кухне и тонким винам человек не терпел тюремных камер. В стране объявили осадное положение. Но что же делать дальше? Король и его окружение понимали, что любой следующий путч просто обречен на успех даже при маломальской серьезной подготовке. Наверное, поэтому Денни решила, что лучше пока побыть в Англии, там к переворотам и революциям всегда было негативное отношение, ведь англичане уже обожглись один раз и больше не повторяли подобных ошибок, хотя, поводов у островитян расстаться с короной хватало. — Что нас ждет дома? — спросил Давид, когда они сели в поезд. — Не знаю, — Денни пожала плечами. — Когда мы уезжали было как-то тревожно на душе. Все эти аресты в Мадриде… — Нас это с тобой должно волновать меньше всего, хотя бы потому что Барселона далеко и там все иначе. — Да, но… — Денни хотела было еще сказать, но решила, что не стоит. Давида явно что-то тревожило, но пока она не могла понять, что именно. Денни думала, что все дело в происходящем в Испании, но позже все оказалось несколько хуже. Еще до отъезда из Барселоны к Давиду постоянно стала приходить одна знатная дама. Она была богатой наследницей и вдовой. В городе у нее ходила репутация жестокой сердцеедки, но многие мужчины соглашались упасть в ее сети, наверное думая, что подобная страсть сулит им некоторые привилегии. Она была великолепной блондинкой со статной фигурой, всегда одетой так, что все женщины города ей тайно завидовали. Сола Монтес была не похожа на ту, кто бегает за мальчиками, но ей безумно понравилось то, что она увидела на корриде. Ее нисколько не останавливало то, что Давид уже женат, ведь она хорошо знала, какой может быть мужская верность. Она говорила, что могла дать все Давиду, но ему было ничего не нужно. — Прошу вас больше сюда не приходить, — отрезал отец, когда она оказалась на пороге раздевалки, Солу возбуждал запах мужского пота, а так же пот стекающий по рельефным мышцам. — Вам здесь не место. — Отчего же? — она повела бровью и сделала шаг к Давиду. — Потому что вы не получите то, чего так желаете, — процедил сквозь зубы Давид. — Я женат. — Кого это останавливает? Признаться я видела эту милую англичанку, но она так юна, что уж точно не знает какой может быть секс, — Сола хищно улыбнулась. Она уже собиралась пойти в наступление, но ей помешали. — Что ж, было приятно познакомится, — сказала она, когда поняла, что в комнате есть еще кто-то. Именно Сола Монтес делала Давида мрачнее тучи, но стоило ему вернутся домой, то сразу оказался в водовороте событий на арене «Монументаль». Его волновали предстоящие бои, а Сола Монтес, как говорила городская легенда, умчалась в Мадрид, чтобы быть рядом, когда измениться судьба Испании. 18 февраля Беренгера [7] на посту главы правительства сменил адмирал Аснар, назначивший на 12 апреля муниципальные выборы, в которых согласились принять участие ведущие политические силы Испании. Это вызвало настоящий ажиотаж. Даниэла, которая не очень-то разбиралась в испанской политике, жадно читала все газеты. Ей очень хотелось понять, что именно сейчас твориться в ее новой стране. В такие минуты она порой сожалела, что они не задержались еще на насколько месяцев в Лондоне, ведь ей, как и любой типичной англичанке, казалось, будто происходит нечто странное и ужасное. Март прошел в баталиях. На радио и страницах газетах постоянно шли полемики. Все друзья Давида и Денни то и дело говорили о выборах и будущем победителе. Ирене, которая часто приходила в дом на улице Лепант, тоже спорила. Но ей, как человеку представляющему более старшее поколение, лучше бы все осталось на своих местах, ведь совсем не известно, как в итоге могут обернуться перемены. — Иногда мне кажется, что после этого настанут темные времена, — часто говорила Ирене. — В последние время и так много чего случилось не самого хорошего. — Да, но мир меняется, — возражал Пако. — Ничего не стоит на месте. Так и с нами. Избавившись от прошлых оков, мы сможем дать всем равные права, ну и, самое главное, упростить все то, что тянет нас столько лет ко дну. Все давно уже не так замечательно, сеньора Леорис, перемены очень как нужны. — Скоро все будет понятно, — Денни отпила чаю. — В любом случае на моей Родине, когда проходят выборы — это лишь способ узнать о чем на самом деле думает население. 13 апреля стало известно о победе республиканцев в крупных городах. Толпы народа вышли на улицы с республиканскими красно-желто-лиловыми, в отличие от красно-желтых монархических, флагами и песней «Гимн Риего» [8]. Революционный комитет провозгласил республику и в ультимативной форме потребовал отставки правительства. Это был момент истины, который должен был все изменить в стране. В ту последнюю ночь, когда Испания все еще оставалась монархией, Денни ждала Давида, нервно меряя шагами гостиную. Мартина и не знала, как лучше начать разговор. Недавно Нене одна из служанок Солы Монтес сказала, что видела, как хозяйка ходила в ресторан с Давидом. Нене и Мартина знали друг друга еще с детства, они росли в одном дворе и продолжали дружить, несмотря на то, что теперь жили за несколько кварталов друг от друга. Конечно, это ничего не могло значить. Мартина видела, как хозяин любит свою жену, а Нене знала, какой коварной может быть донна Сола. — Где ты был? — резко спросила Даниэла, когда Давид прошел в комнату. — Я был у мэра. Жоан Гуэль [9] уйдет, если король подаст в отставку, пока он колеблется, — Давид стянул галстук и сел на софу. — Даже и не знаю, что это может нам сулить всем? — Новые просторы, если верить всей предвыборной компании, — Денни слабо улыбнулась. — Мартина приготовь ванну. — Это был тяжелый день. Участки просто ломились, а вечером началась настоящая суета, когда начали считать голоса. Надеюсь, что если республиканцы победят, будет плюс в том, что жены перестанут быть беспомощными существами. — А еще получат право голоса, — продолжила Денни. — Это ведь так важно? — спросил Давид, смотря на жену. — В Англии у нас есть это право уже как три года, — Денни поцеловала мужа в макушку. — В отличие от испанских жен знаю, что есть свобода. Пойдем, наверное, ванна уже готова. Давид послушно последовал за ней. Иногда он не понимал Денни, ведь она выросла совсем в другом мире, где ко многим вещам относились совсем иначе. В холодной Англии женщин учили несколько другим вещам, но Давиду нравилось узнавать эту сторону Денни, понимать, что на самом деле у нее в голове, хотя порой ему казалось что, когда она остается наедине с собой, думает лишь только на английском. Следующий день был очень суетливым. Все гадали, что же будет дальше. Будет ли возрождение «прекрасной девочки» [10], или все же король найдет способ как свернуть всю ситуацию. Выслушав доводы своих советников, а все они рекомендовали скорейшее отречение, Альфонс XIII вечером 14 апреля покинул Мадрид и на крейсере «Принц Астурии» отбыл из Картахены в Марсель. Бурбонская монархия пала. Над страной засияло яркое солнце Республики. Время надежд и время перемен. — Он все же отрекся, — Давид положил газету на стол. — Все же это случилось. — И что же это сулит нам всем? — спросила Денни, она оставила нож с маслом на таро и подошла к мужу. Он взял ее за руку притягивая к себе, отчего она села к нему на колени. Мартина, что продолжала сервировать стол для завтрака, опустила глаза. Ее мать всегда рассказывала о том, что обычно хозяева не очень-то проявляли эмоции на публику. В богатых домах это не очень-то принято. Но ее хозяева пусть и были богаты, никак не относились к испанской аристократии. — Нам это может сулить автономию, — глаза Давида страстно загорелись. — А это много чего может нам дать. Хотя некоторые горячие головы захотят совсем независимости. — Думаешь, Мадрид даже при нынешнем правительстве разрешит это сделать? — робко спросила Денни. — Нет, — он провел ладонью по ее тонкой шее. — Но нам с тобой новый расклад сулит очень много. Ты пойдешь учиться в университет, а еще все же станешь выставлять свои работы. — Это так не по-испански, — она засмеялась на это. — Ну, моя жена и не испанка вовсе, — пусть и это прозвучало несколько с иронией, но Даниэла нисколько не обиделась. — Что ты будешь делать сегодня? — Мне надо встретиться с твоей мамой, а потом… я подумаю, может быть, поеду на обед к Лусии Варгас. А ты? — У меня тренировка. Скоро коррида. Весна — сезон боев, — он поцеловал ее руку. Лусия Варгас была дочерью владельца модного магазина «Варгас», где продавали разные дамские принадлежности. Не то чтобы Денни была транжирой и любила спускать деньги мужа на очередные шляпки или перчатки, но она любила заходить в этот магазин прикупать всякие мелочи для Ирене. Конечно, на Бокерии можно было найти удивительные вещи, но в «Варгасе» Денни приобретала безделушки, которые могли придать платьям Ирене шарм и уникальность. Вот так она и познакомилась с Лусией. Лусия училась в Мадриде, разбиралась в одежде и стиле. В свои двадцать три она считалась завидной невестой в городе, но совсем не стремилась поскорей под венец, несмотря на то, что ее мать и отец давно мечтали об этом. Она устроилась в магазин, где работала управляющей, строила всех по струнке, а с посетителями была сама доброта и учтивость. — Что ж, удачного тебе дня, — Давид встал, поднося салфетку ко рту. — Мартина, передай Паоле, что все было очень вкусно. — Но вы даже не попробовали ее булочки, — возразила девушка. — О, заверни ему с собой, — попросила Денни. — Удачи, — она еще раз поцеловала мужа. Возникшая весной 1931 года вторая испанская республика, казалось, как нельзя лучше соответствовала этому поэтическому определению. Все виделось возможным, люди со дня на день ожидали, что самые смелые социальные утопии станут явью. Люди мечтали и верили. Но внимательный наблюдатель мог бы увидеть уже в самом наступлении республики предчувствие гражданской войны. Победа республиканцев на муниципальных выборах вовсе не была победой или, по крайней мере, убедительной победой. Враги республики были раздавлены морально, но их основные бастионы: армия, церковь, помещики и крупный капитал пережили уже не одну революцию. Не складывая оружия, они ждали первых ошибок и разногласий среди победивших революционеров. Что, в итоге, и случилось. Весной 1931 года еще никто не видел на горизонте кровавой зари будущих потрясений. Все хотели просто жить, дышать, творить и быть счастливыми. Так оно и было, а через четыре года летнее чистое небо Испании перестало быть таковым. Эйфория сменилась бойней, после которой Испания больше не стала прежней, и до сих пор ее раздирают противоречия и споры. — Моя семья тоже была рада переменам, — сказала Лула, смотря на только что напечатанные листы. — Но тогда ничего никто не понял. Нужно было все рубить, как большевики, тогда все сложилось бы иначе. — Нет, Лула, это наша судьба, — я прижался губами к ее животу. — Кровь и порох были нашей судьбой. Таково проклятие наших родителей и дедов, наше же с тобой -- протест против их правил. — В дурмане и зеленом змее, — закончила она. — Да, но мы точно другие. — Пойдем танцевать? — предложила она. — В Нью-Йорке грех не танцевать. — Хорошо, — согласился я, смотря на то, как передо мной закрылась дверь спальни. Та весна 1931-го подарила надежду, в итоге сменившись борьбой за свои идеи и идеалы, но до этого нам надо еще добраться.