Жена тореадора

Барселона, 1931 Мои воспоминания о временах, которые снова прозвали «прекрасной девочкой», самые теплые. Для меня это были лучшие годы жизни, наверное, потому что рядом со мной находились родители. Мы считались обычной семьей по меркам Каталонии. Не было ничего, что могло бы нас делать необычными, но наш дом все же стал пристанищем богемы. Я помню, как порой на цыпочках прокрадывался к дверям гостиной, слышал, как музыка становится громче, а голоса не такими приглушенными. Я приоткрывал дверь, ощущая, как из гостиной доносится запах табака и вкусных блюд. Ману обычно всегда оставляла для меня что-нибудь вкусненькое, и хоть и не одобряла то, что я ел перед сном. Но мне не хотелось ждать до утра, да и я научился склонять Ману на свою сторону. Она и сама не поняла, как стала идти у меня на поводу. Родители не видели меня, они продолжали говорить с гостями, надеясь на то, что я уже давно сплю. Отец приходил ко мне, читал сказку, целовал в лоб и уходил к своим друзьям. Я же прикидывался спящим, и спустя время все же пробирался к гостиной. Мне хотелось знать, чем они там все занимаются, настолько меня одолевало любопытство. Ману первое время ругалась, но почему-то никогда не сдавала меня матери, словно считала, что Денни возложит моё брождение по вечерам на неё. Я знал всех обитателей вечеринок в доме. К нам приходил Пако Рубанес, Лусия Варгос, Лидия Мартинес — журналистка, пишущая для женских журналов статьи о моде, Карлотте Салданья — бесподобный фотограф, чьи фотографии трогали до самой глубины души и теперь являются хроникой мирной и военной Барселоны, Фермин — старый отцовский приятель, Хуан дель Ромар — владелец ресторана. Были и другие люди, но они мне никогда не казалось столь интересными. В такие вечера они курили и пили испанское вино, говорили об искусстве и политике. Тогда я совсем не понимал, о чем именно они постоянно спорят, но теперь, собирая обрывки своих детских воспоминаний, могу с уверенностью сказать, что их беспокоило все творившееся вокруг них самих. Мир менялся, а тревожные нотки мало, кто слышал. В тот год, когда молодая республика делала свои первые шаги, а в Барселоне был новый мэр Жауме Айгуадер-и-Миро [1], Сола Монтес нашла способ проникнуть в дом Давида. Она была хитрой и очень изобретательной, а еще никогда не останавливалась, если не получала желаемого. Сола познакомилась с Денни после корриды, когда жена собиралась увидеть своего мужа. — Вы та самая англичанка, из-за которой вся Барселона на ушах? — Она протянула ей руку. — Давно хотела с вами познакомится, но все не было случая. — Да, это я, — Денни легко улыбнулась. — Даниэла Леорис. — Сола Монтес, — блондинка пожала ее руку. — С удовольствием поговорила с вами, но мне надо идти. — О, приходите как-нибудь ко мне на ужин. Мы живем на улице Лепант. — Денни не знала, что на уме у Солы, и, конечно, пыталась быть доброй и учтивой. Сола хотела втереться в доверие Денни, чтобы, если что, то она на ее стороне. Тонкий и изящный ход. Сола приходила каждый раз, как проезжала мимо дома Давида в надежде, что вот сегодня он окажется дома. Удивление и возмущение Давида просто не знали границ, когда он увидел Солу у себя дома. Он был груб и резок, из-за чего Денни начала извиняться, а после того, как богатая вдовушка ушла, они серьезно поругались. — Не пускай больше эту женщину в наш дом! — приказал Давид. — Но почему? Она моя подруга, — негодовала Денни. — Потому что она волк в овечьей шкуре. — Давид отвернулся от жены, сжимая кулаки. — Ты просто ревнуешь меня! — предположила Даниэла. — Я думаю о нашей с тобой семье! Или тебя только званные ужины и эти идиотские посиделки волнуют? — Денни все же обошла мужа, и заметила, как у него на лицо заходили от злости жевалки. — Да что с тобой вообще происходит? — она хотела дотронуться до него, но он не дал. — Что не так? — Все не так, черт возьми, Денни! — И он ушел. В ту ночь они впервые спали раздельно. Давид боялся сказать жене правду, словно она могла все понять не так. Он ничего такого не сделал. Давид знал это. Он был честен перед лицом Бога и своей совестью. Но открыться жене — не мог. Утром они тоже не говорили, а Денни позвонила Соле Монтес, чтобы та больше не приходила к ним домой, но решила, что они будут видеться вне дома. Этот был тот случай, когда Денни было проще согласится с мужем, нежели спорить с ним и выяснять отношения. Солу и такой расклад устраивал. Она знала, что в любом случае Давид будет однажды ее, а пока ей нравилось узнавать Денни и немного ее развращать. Наверное, стоит сказать о столь пикантной подробности, что Солу Монтес, как представительницу богемы и нового мира, волновали не только крепкие тела мужчин, но и женщины. Ей очень хотелось подчинить своей воле Денни, чтобы эта юная англичанка, запутавшись в ее сети, ощутила себя зависимой и, самое главное, не представляла своей жизни без нее. Луисии Варгас эта дружба не очень нравилась, поскольку она знала, насколько порочна Сола. Но Денни была слепа, она считала, что все специально говорят ей гадости про новую подругу. Даниэлу можно было понять: она была иностранкой в чужом городе, где у нее не было прежних друзей, кому бы она могла доверить свои сокровенные желания и переживания. Несмотря на то, что она прожила почти три года в Барселоне, это не делало ее главной частью того мира, к которому принадлежал муж, да и ей не хотелось быть просто женой. Денни с детства ощущала, что она рождена для чего-то большего, чем традиционный набор ролей, предназначенных для женщин. То было, все же, удивительное время. Перемены случались чуть ли не каждый день, и надо было только оказаться в водовороте всех событий, подхватывая настроения общества. Денни ощущала, что она может показать всем, кто есть на самом деле, и ее мало, что могло остановить. Главой кабинета стал бывший монархист и добрый католик Алкала Самора. Властитель умов и «отец республики» Мануэль Асанья стал военным министром, его основной недоброжелатель — лидер радикалов — Алехандро Леррус возглавил МИД. Впервые в истории министерские портфели получили социалисты: Ларго Кабальеро стал министром труда, Прието — министром финансов, Фернандо де лос Риос — министром юстиции. Все важные люди для нашей предстоящей истории. Денни и Давид очень симпатизировали Анасьи, отмечая его блестящий ум, сострадание к своему народу и высокие принципы собственного поведения. Когда они были в Мадриде, то министр изъявил желание познакомится со знаменитым каталонский тореадором и даже звал жить в Мадрид, но для Давида было немыслимо оставить Барселону. Я не совру, когда скажу, что мои родители были знакомы со многими известными людьми того времени, но они никогда не придавали этому большее значение. Будучи и премьером, и президентом, Асанья тяготился официальными церемониями и протокольными мероприятиями. Его оставляла равнодушным коррида и нисколько не увлекали модные в то время среди «сливок общества» скачки. Этот человек всецело принадлежал политике, считая ее делом не только увлекательным, но и сугубо нравственным, если только политика эта была в интересах большинства населения. Но его впечатлило, как разговаривал Давид, и как Денни спорила порой с ним. Эта маленькая англичанка, как ее многие звали за очень юный возраст, поражала своими мудрыми и зрелыми речами, но интерес к корриде у Анасьи все равно не пробудился. — У вас чудная жена, — часто говорил Анасья. — Такие рассудительные женщины нужны нам здесь. — Но мы душой с Барселоной, — возражал Давид. — Понимаю, боитесь, что столичная жизнь вскружит голову молодой супруге. Денни решила уехать из Барселоны на несколько дней, чтобы в Мадриде наладить отношения с мужем. Она понимала, что так бывает между супругами: все ссорятся, а потом мирятся, но она была не из тех женщин, что смотрели с придыханием в рот мужу. Даниэла все равно не понимала, что вообще нашло на Давида в тот вечер, когда она пила по-английски чай с Солой Монтес. Несколько недель они не могли нормально поговорить, лишь только сталкиваясь за ужином в воскресенье или в детской по вечерам. Давид, на удивление, согласился, но отправился в Мадрид не для того, чтобы мириться с женой, а сбежать от внимания Солы Монтес. Сола для Давида была хуже, чем Эсме. Последняя была любовницей какого-то политика, и конечно, ей совсем был не нужен Давид, потому что тот мужчина, пусть и был старше ее вдвое, мог дать намного больше, чем тореро, чья жизнь вечно висела на волоске. Солу же интересовало совсем иное. Пока Давид пытался успокоить бушующее море страстей, а Денни искала пути примирения, республика стремилась придать себе легитимность и на 28 июня 1931 года были назначены выборы в Учредительные кортесы. Возрастной ценз был понижен с двадцати пяти до двадцати трех лет, а женщины впервые получили право избираться, хотя не избирать, ведь считалось, что наивные несколько глупые испанки, просто не смогут правильно проголосовать и хрупкое равновесия в Испании просто пошатнется. Как и ожидалось, выборы стали триумфом социалистическо-республиканского блока. Партия впервые в истории стала крупнейшей парламентской партией, даже каталонской Эскерре [2] досталось несколько мест. Казалось бы, теперь в стране будет республика с новыми законами, но опять проявились серьезные региональные различия. Больной вопрос для Испании. В парламенте преобладали писатели, юристы, профессора, но впервые появились рабочие и две женщины. Президентом кортесов был избран правый социалист Хулиан Бестейро. Парламент сразу же взялся за выработку новой конституции, которая была принята после горячих дебатов в декабре 1931 года и сразу стала причиной первого правительственного кризиса. После поездки в Мадрид, где Денни и Давид спали в раздельных кроватях, лишь только через пару недель они смогли сблизиться. В парламенте разгорались ожесточенные споры о церкви, а Даниэла решила просто нагло соблазнить своего мужа. Она прошла в комнату, скидывая с себя шелковый халат. Денни увидела, что Давид был в постели, читая вечерние газеты. Конечно, он слышал, как она пришла, и решил посмотреть, что же будет дальше. Денни подошла к кровати, легкая комбинация скользнула на пол. Давид почувствовал, как жена оказалась в его постели. Она откинула его газету в сторону, а потом… Потом он уже не помнил, почему на нее дуется и столько недель ее игнорирует. Когда ее губ прикоснулись к его податливой плоти, то мысли как-то сами испарились. Он подмял ее под себя, ощущая, как она льнет к нему, прося ласки и нежности. — Поспеши, — прошептала она, давая понять, как она изголодалась. Давида и не пришлось просить дважды. В ту ночь он решил, что Сола и не такая уж угроза, главное, просто не поддаваться на ее провокации. В любом случае он любил свою жену, и только ее желал телом и душой. Отчего Давид перестал ходить в церковь, исповедуясь в своих страхах и мыслях. Церковь получила сильнейший удар. Конечно, к началу тридцатых она уже была не той, как сто лет назад. Испанцы в массе своей уже не были религиозны и их общение с Богом ограничивалось крестинами, венчанием и отпеванием, но основное влияние, вплоть до установления республики, церковь осуществляла через подконтрольную ей систему образования. Половина испанского населения была неграмотна, а государственных школ было мало. И вот теперь церковь лишалась своего основного оружия. В нашем доме религиозный вопрос был очень сложным. Денни хоть и была католичкой, но на деле совсем такой не являлась. В душе она была все той же англичанкой-протестанткой, которую не особо волновали вопросы веры. Она была человеком нового времени, и вера в Бога последние, что занимало ее душу. Отец же наоборот часто ходил в церковь, не потому что так принято, а благодаря душевным порывам. Ирене тоже была религиозной, но я перенимал ту или иную стороны: то ярым папистом, то абсолютно равнодушным к Богу. Справедливости ради надо сказать, что церковники сразу же встретили республику в штыки. 1 мая 1931 года, когда Испания после долгого перерыва праздновала Первомай, глава испанской церкви кардинал Сегура опубликовал обращение к верующим, где сожалел о свергнутой монархии и призывал паству голосовать на выборах за правых. Протест министра юстиции против этого явного вмешательства святых отцов в мирские дела был проигнорирован, но события уже приняли неуправляемый характер. 10 мая на одной из мадридских улиц собрался монархический кружок. Музыка «Королевского гимна», доносившаяся из открытых окон, привлекала внимание прохожих, которые стали громко протестовать. Произошла драка, в ходе которой был ранен республиканец — шофер такси. По Мадриду поползли слухи о монархическом заговоре и по всей стране люди стали жечь церкви и монастыри, особенно принадлежащие иезуитам. Больше других усердствовали анархисты. Правительство пыталось защитить церковную недвижимость. Военный министр Асанья вывел на улицы войска, но запретил им стрелять в демонстрантов, заявив, что все монастыри Испании не стоят жизни одного республиканца. Он же изрек и ставшую крылатой фразу, что Испания перестала быть католической. Правительство закрыло ряд консервативных газет, провоцировавших беспорядки. В Барселоне, на удивление, все новые изменения были приняты на ура. Анархисты всегда имели симпатии в провинции, и когда настанут черные дни войны, то именно они будут править городом, и именно они будут бороться с Франко. Отца же несколько оскорбляло все происходящие, но он старался не показывать этого. Это были те дни, когда еще не выносили всех святых на улицы города, а святыни просто сжигали, то было совсем иное время. В любом случае в окружение своих друзей Давид не показывал, как ощущает предвестников плохих времен, ведь все рядом верили в чудо. — Ты будешь учить испанскому? — удивился Давид, когда за ужином жена озвучила ему свое желание. Новая республика с первых же дней принялась бороться с неграмотностью, собираясь провести ликбез не хуже большевиков. — Почему бы и нет, — Денни пожала плечами, улыбаясь глазами. — А как же Карлитто? — С ним Ману, и потом я не собираюсь учить детей и подростков в ущерб нашей семье, — Денни отпила вина. — Не переживай, но мне надо быть полезной обществу. — А как же твоя учеба? — в те дни Денни стала студенткой Барселонского университета. — Я все успею. У нас в Англии все женщины, кто имеет возможность, занимаются благотворительностью, — ответила она. — Все равно ты уже все решила, почему ты спрашиваешь у меня? — поинтересовался Давид. В его голосе не было и тени обиды или злости. — Ты же мой муж. — Он на это рассмеялся. — Почему ты смеешься? — Потому что тебя мало, что останавливает, если ты чего-то хочешь. Я женился на необычной женщине, совсем непохожей на всех вокруг, так чему тут удивляться? — Не знаю. — Она отрезала кусочек говядины. Он гордился женой. Она ходила в муниципальную школу, несмотря на то, что у нее не было соответствующего образования. Местные власти согласились взять Денни из-за ее статуса. Жена тореадора все же весьма гордо звучало. Так она принялась учить детей, а меня часто брала с собой, и я, сидя в углу комнаты, строил замки, а местные дети завистливо поглядывали на меня. Но мама была очень строгой учительницей. То были волшебные дни прекрасной девочки. Первые месяцы республики, сулившие лишь только счастье, но мечты, в итоге, обернулись пылью, родившись в голове и оказавшись у ног в грязи. — Как думаешь, что нас ждет дальше? — как-то спросила Денни. — Не выключай ночник сейчас, я хочу видеть твое лицо, — Давид провел пальцем по ее губам. — Одному лишь только Богу известно, что нас ждет всех дальше, но определенно этот новый мир открывает для нас с тобой все остальные двери, что были закрыты. — Люби меня, — прошептала она. Он улыбнулся, опуская ее руку к себе на член. — Даниэла Леорис-Болланд, вы просто ненасытная кошка, — он оказался сверху. — Знаешь, пока мир подождет нас. За окном хорошеет «прекрасная девочка», а у меня есть своя. — Милый мой… И больше он ничего не слышал от нее, лишь только ее тихие стоны, что сливались с ночным гулом праздной Барселоны. Как вы уже поняли, но полоса удачи наступила и для отца и нашей семьи. Мы были счастливы. И я это помню.